- А так!.. Как ты мне написала, что муж твой помер и другое прочее, так я сейчас к дяде Ливанову... знаешь, я думаю, его?
- Да! Когда мы, в первый год моего замужества, ездили с Яковом Назарычем в Петербург, так часто бывали у него...
- Он не ухаживал за тобой?
- Было немножко! Постой, как он называл тогда меня!.. Да!.. Прекрасной Юдифью, и все пророчествовал, что я не одному Олофрен, а сотне таких посшибаю головы.
- Что ж, это правда? - спросил Бакланов.
- Не знаю, может быть, -отвечала Софи кокетливо. - Ну-с, отправились вы к дяде?
- Отправился к дяде и говорю: так и так, грудью страдаю, а около этого времени я прочитал, что здесь место уголовных дел стряпчего открылось. "Похлопочите, говорю, чтобы перевели меня". Он сам поехал к министру.
- Какой, однакоже, добрый, - заметила Софи.
- Какое, к чорту, добрый? Я денег у него около этого времени попросил взаймы, так боялся, что это часто повторяться будет.
Софи засмеялась.
- Поехал я наконец, - продолжал Бакланов: - и что я чувствовал, подъезжая сюда, и сказать того не могу: вдруг, думаю, она уехала куда-нибудь, или умерла, - что тогда со мною будет?.. Приезжаю в гостиницу - и спросить не смею; наконец почти шопотом говорю: "Здесь такая-то госпожа живет?" - "Здесь", говорят... Я и ожил.
- О, какой ты милый! - воскликнула Софи.
И молодые люди, сами не отдавая себе отчета, поцеловались.
- Дело в том, - продолжал Бакланов: - что по случайному, может быть, стечению обстоятельств, но ты одна только была и осталась поэзией в моей жизни; а то - эта глупая студенческая жизнь, в которой происходил или голый разврат или ломанье вроде Печорина перед какою-нибудь влюбленною госпожой.
- А была же такая? - произнесла весело-ревниво Софи.
- Была! - отвечал Бакланов. - Потом этот Петербург, в котором, если у девушки нет состояния, так ее никто не возьмет, и они, как тигрицы, кидаются там на вас, чтобы выйти замуж, а потом и притащут к вам жить папеньку, маменьку, свячениц, родят вам в первый же год тройников.
Софи покачала с улыбкой головой.
- Ты такой насмешник, как и прежде был! - сказала она, глядя с любовью на Бакланова: - впрочем, и здесь все то же, если не хуже! прибавила она с легким вздохом.
- Но здесь у меня ты есть! Пойми ты сокровище мое! - воскликнул Бакланов: - здесь я для тебя одной буду жить, тобой одной дышать.
- О, да, - воскликнула Софи с полным увлечением.
- Ты свободна, я свободен! - говорил Александр.
- А мать у тебя умерла? - спросила Софи.
- Да! - отвечал он почти с удовольствием: - что же-с? продолжал он, вставая и раскланиваясь перед Софи: - когда вы прикажете мне явиться к вам и сказать: Софья Петровна, позвольте мне иметь честь просить вашей руки, и что вы мне на это скажете?
- Я скажу: да, да, да! - отвечал Софи.
- Софья Петровна! - продолжал Александр в том же комическом тоне (от полноты счастья он хотел дурачиться и дурачиться): - будете ли вы мне женой верной и покорной?
- Буду, верной и покорной, но только небережливой, потому что мотовка ужасная.
Бакланов вдруг встал перед ней на колени.
- "Божественное совершенство женщины, позволь мне перед тобой преклониться!" - проговорил он монологом Ричарда. - А ты отвечай мне, - продолжал он, хватая ее ручку и колотя ею себя по лицу: - "Гнусное несовершенство мужчины, поди прочь!".
- О, нет, милый, чудный! - отвечала та, обхватив и целуя его голову, а потом Бакланов поднял лицо свое, и они слились в долгом-долгом поцелуе.
Обоим им тогда было - Софье двадцать три года, а Бакланову двадцать шесть лет.
3
Выставляющиеся углы действительности.
На другой день майское утро светило в будуаре Софи сквозь спущенные белые шторы. В комнате было полусветло и прохладно.
Софи, в спальной блузе, в изящных туфлях, с толстою распущенною косой, сидела перед своим туалетом. Она сама представляла собою не менее полную свежести и силы весну.
Иродиада, тоже в стройном и, по случаю праздника, белом платье, засучив кокетливо рукава, убирал госпоже волосы.
Софи, впрочем, на этот раз не с обычным вниманием занималась своим туалетом, не прикладывала и не примеривала свои волосы, как им лежать следовало, а все предоставила Иродиаде и сама сидела в задумчивости.
- Александр Николаич надолго сюда приехали-с? - спросила та вдруг.
- Надолго... Он служить здесь будет, - отвечала Софи.
Что-то вроде насмешливой улыбки пробежало по лицу Иродиады.
- Я, может быть, замуж за него выйду, - прибавила Софи, улыбаясь.
Иродиада молчала.
- Нравится он тебе? - прибавила Софи.
- Барин молод-с! - отвечала Иродиада.
Некоторое время между госпожой и служанкою продолжалось молчание.
- Александр решительно меня спасет... - проговорила Софи, как бы больше сама с собою.
Иродиада в это время убирала щетку, гребенку, помаду.
- Денег у вас, Софья Петровна, ничего нет! - проговорила она каким-то холодным голосом.
- Ну, заложи там что-нибудь! - отвечала Софи беспечно.
- Что, барыня, закладывать-то? Серебро уж все заложено, вещи тоже; не платье же нести, - отвечала Иродиада.
На лице Софи изобразилась тоска.
- У Эммануила Захарыча можно взять-с! - произнесла с некоторою расстановкой Иродиада.
