- Да не знаю, позовут ли? - отвечал Бакланов.
- О, непременно! - подхватила Базелейн: - вы знаете: он нынче тактику совсем хочет переменить... Ему из Петербурга прямо написали и поставили на вид Суворова, что вот человек - сумел же сойтись с целым краем. Он просто хочет теперь искать в обществе.
- Дай Бог, - отвечал Бакланов: - чтоб они для общества жили, а не общество для них.
- Уж именно, именно! - подтвердила восторженно madame Базелейн.
Дама эта, за какой-нибудь год перед тем, видела только что не у башмака своего лежавшим все к-е общество, а теперь, чтобы сблизить своего патрона с лицами, по преимуществу державшими себя в отношении его неприязненно, она ездила к ним и в дождь и в слякоть. Баклановы, в этом случае, были одними из первых.
Когда Евпраксия возвратилась, madame Базелейн начала бесконечно к ней ласкаться. С каким-то благоговейным вниманием она расспрашивал ее, как она кормит ребенка, не беспокоит ли он ее.
Евпраксия на все это отвечала ей серьезно-сухо.
- А что ваша дочь? - спросила она ее в свою очередь.
- Ах, она у меня чудо как развивается, чудо! - отвечала Базелейн.
Выражение лица Евпраксии было насмешливо.
Гостья наконец начала собираться.
Бакланов пошел провожать ее.
- Как все это мило!.. - говорила Базелейн, проходя мраморную залу и Бог знает на кого показывая: на самую ли залу, или на игравших в ней детей.
- И скучно! - добавил, идя вслед за ней, Бакланов.
Madame Базелейн покачала только головой.
Проводив ее, Бакланов сел на пол около детей.
- Валерка! - крикнул он старшему сыну: - ну, хочешь кататься?
Мальчик сейчас же забрался ему верхом на шею и начал на нем скакать, как на лошади.
- Ну, поди и ты, коропузик! - крикнул Бакланов маленькому.
Тот переправился к нему.
- Ну, целуйте! - скомандовал Бакланов.
Валерьян сейчас же нагнулся и начал его целовать несчетно раз. Маленький тоже тянулся к нему своими губенками.
Панна Казимира смотрела на всю эту сцену с сложенными руками и потупленными глазами.
Дети целовали отца, по крайней мере, с полчаса.
- Однако какие это бессмысленные поцелуи детские, - обратился он вдруг к Казимире.
- Отчего же? - спросила та, краснея.
- Так! - отвечал Бакланов и встал.
- Что ж, поиграйте еще с детьми, - сказала было ему Казимира.
- Нет! скучно! - повторил он, зевая, и ушел к себе в спальню спать, хоть всего еще только было десять часов.
4.
Праздные и порочные мечтания.
Баклановы обедали.
Евпраксия, как честная и пышная римская мтрона, сидела на конце стола. По правую руку от нее помещались: Казимира с старшим, Валеркой, как его звал отец, а по левую - нянька-немка со вторым, Колькой. У обоих детей были особые серебряные приборы, и оба скромнейшим образом сидели на своих высоких стульчиках.
Обед у Баклановых был всегда отличный; повар их вряд ли был не искусней повара Эммануила Зхаровича; вина самого высокого сорта, прислуга скромная, вежливая. Но ничто это не пленяло Александра!.. В его воспоминании проходил другой, скудный обед в Ковригине, когда он сидел около молоденькой девушки и пожимал под столом ее ножку: о, какая то была поэзия, - и какая все окружавшее его теперь проза!
К концу обеда зашел разговор о приглашении на бал, которое в самом деле было получено от генерал-губернатора.
- Я не поеду! - сказала Евпраксия решительно.
- Отчего же? - спросил ее Бакланов, вспыхивая.
- Потому что я никуда не езжу, - отвечала Евпраксия.
Бакланов насмешливо улыбнулся.
- К другим вы можете не ездить, - начал он: - но тут вежливость требует! Наконец вы обываетельница здешняя; у вас могут случиться дела и другое прочее.
- У меня нет никаких дел.
- Но у меня могут быть.
- Ну, так ты и поезжай!
Бакланов опять и еще ядовитее усмехнулся.
- По обыкновению: ни для кого - ничего, ни шагу! - произнес он.
- Ну да, ни шагу, - повторила Евпраксия.
В сущности, Бакланову решительно было все равно, поедет ли с ним жена на бал или нет; но ему хотелось только с ней поспорить и побраниться.
Если маленькие причины имеют иногда большие последствия, то и наоборот: большие явления имеют, между прочим, самые миниатюрные результаты.
На героя моего ужасно влияла литература; с каждым смелым и откровенным словом ее миросозерцание его менялось: сначала опротивела ему служба, а теперь стала казаться ненавистной и семейная жизнь. Поэтический и высокохудожественный протест против брака Жорж-Санда казался ему последним словом человеческой мудрости - только жертвой в этом случае он находил не женщину, а мужчину, т-е себя.
- Ведь этак трактовать целое общество нельзя... нельзя! повторял он насмешливо, обращаясь к Евпраксии: - что мы-де вот выше всех и никого знать не хотим; надобно спросить, как и другие нас понимают!
- Я и не считаю себя выше других. Что ты таким образом перетолковываешь мои действия? - сказала Евпраксия, уже рассердившись на мужа.
- Отчего же вы не едете? - спросил он.
- Потому что там все будут светские дамы, а я не светская.
- Что же вы такое? Вот бы интересно знать, что это такое?.. Что-то очень уж, должно быть, необыкновенное! - говорил Бакланов, - в этот день он был до гадости зол.
