— А песня? Я петь умею. Я в хоре для дома престарелых пела, — сказала я.
— Да что вы говорите, для дома престарелых, — не останавливаясь, повторил творческий.
— Я могу вам спеть! Я знаю русские народные песни, одну польскую, английские, джаз, да все что захотите спою! Послушайте, пожалуйста! И скажите, что лучше Добровольскому спеть, — напала я на творческого.
— Хорошо, послушаю. Как никак для Добровольского стараемся.
— Здорово! Можно петь? А что петь? — я радовалась, как ребенок.
— Удивите меня, — сказал творческий и отошел в сторону.
Это был тупик. Как удивить? Что такое спеть, чтобы удивить видавшего виды человека. Я прикинула возраст творческого и подумала, что бы могло ему понравится. Ладно, пан или пропал. Я начала петь песню Муслима Магомаева «Мелодия». Я спела всю песню, творческий не перебил меня ни разу, мне даже показалось, что ему будто бы понравилось.
— Ну как? — разрумянившись, радостно спросила я.
Творческий пристально посмотрел на меня. Во взгляде я почувствовала грусть. Он ничего не ответил и быстро зашагал в кабинет, громко хлопнув за собой дверью. Неужели я так плохо спела? А может, наоборот, хорошо? Эти творческие люди, их не понять. Все-таки, я спела хорошо! Наполнившись уверенностью и радостью, я подпрыгнула и побежала к лестнице, показывая фигу каждому улыбающемуся с фотоснимка лицу.
Я распахнула двери института и вышла навстречу солнечным лучам. Вдохнув теплый летний воздух, я почувствовала, как по душе разливается счастье.
— Прошла? — спросил второкурсник.
— Нет! — радостно ответила я и побежала вниз со ступенек крыльца.
Не успела я спрыгнуть с последней ступеньки, как на меня набросилась зареванная Наташа.
— Надя, Наденька, прости меня! — шептала она.
— Наташа, успокойся. Все хорошо, — отвечала я, все еще прибывая в нирване.
— Я должна была заступиться за тебя, должна была! А я струсила! Я видела, как она над тобой издевалась! Видела и ничего не сделала! Что я за подруга такая! Дрянь, а не подруга!
— Наташа, перестань. Ты самая лучшая подруга! — радостно заявила я. От моих слов Наташка съежилась и зарыдала.
— Наташа, что случилось? — испугалась я.
— Огорельцева ее во второй тур пропустила, — сказал второкурсник, поглаживая Наташку по плечу.
— Наташка, какая ты молодец! Я рада за тебя!! — искренне сказала я.
Наташка, вся покрытая красными пятнами, искривив рот и пуская пузыри из соплей, пыталась мне ответить.
— Не хочет она во второй тур идти, говорит, без тебя не пойдет, — ответил за нее парень.
— Ерунда какая. Наташка, ты чего?! — недоумевала я.
— А вот чего. Это ты мечтала стать актрисой, это ты должна была поступить. Ненавижу Огорельцеву, и себя ненавижу! Нааадяяяя, — снова разрыдалась Наташка и уткнулась в плечо второкурснику.
— Мы ее уже полчаса успокаиваем, — выдохнул другой второкурсник. — Прошла и ревет, первый раз такое вижу.
— А эта не прошла и радуется. Девчонки.
— Наташка, успокойся. Я к Добровольскому поступать буду, — оптимистично заявила я.
— Добровольский нормальный мужик, — поддержал меня второкурсник.
— Да. Ты, Натаха, лучше не реви, а помоги подруге подготовиться. Вот поступите обе, потом будете учиться и вспоминать, как вы тут спектакли устраивали у дверей института, — подключился другой парень.
Наташка оживилась, вытерла слезы, сопли, и схватив меня за руку, под смех второкурсников, потащила в общагу готовится поступать к Добровольскому. Умиротворение не покидало меня, я повернула голову в сторону института, посмотрела на окна. Третий этаж, где-то там сидит творческий и курит свою трубку. Занавески на одном из окон дернулись, выглянуло лицо. Наташка так сильно тащила меня за собой, что я не смогла разглядеть его. Может это творческий? Спасибо ему.
На следующий день измотанная Наташкиной муштрой, но все равно бодрая и уверенная в своих силах я стояла посреди той же аудитории, в числе первой десятки поступающих.
— Надежда Димитрова, 17 лет, — представилась я, стоя на том же месте, что и вчера.
В приемной комиссии сидело три человека. В центре — мужчина лет 30–35, видимо это и был тот самый Добровольский, который сейчас будет решать мою судьбу, справа от него сидела кудрявая женщина, Тамара Алексеевна, которая пыталась защитить меня от Огорельцевой, а слева от Добровольского сидел творческий. Я встретилась с ним взглядом и вся расплылась в улыбке. Легкое волнение мгновенно рассеялось и сменилось радостным нетерпением. Молоденькая девушка, которая инструктировала нас перед конкурсом, тоже зашла в аудиторию и присела к студентам.
— Начинайте, — скомандовал Добровольский, а творческий откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, стал теребить бороду.
Я сделала все, как учил творческий. Рассказала басни, стихи, прозу. Меня удивило, что за все мое выступление меня ни разу не прервали и не сказали «что еще» или «дальше». Дело дошло до песни. И я снова запела «Мелодию» Магомаева.
— Спасибо, — сказал творческий.
— Неожиданно, Наденька, — сказала кудрявая женщина. И перегнувшись через спину Добровольского пошепталась с творческим.
