Все это — на грани человеческих возможностей. Или война уже успела внести свои коррективы во все, что раньше считалось возможным и невозможным для человека, сломала и напрочь отмела прежние представления, заставляя подходить ко всему привычному по-другому, с иными мерками?
Сейчас, здесь, сидя за столом, покрытым светлой скатертью, и прихлебывая из стакана чай, трудно поставить себя на место Антона Волкова и его радиста — единственных, кто уцелел из всей группы, отправившейся на задание. Разве скупые строчки отчета, написанного убористым мелким почерком, смогут дать полное представление о состоянии людей, слышавших за спиной лай немецких собак и треск автоматных очередей?
Разве они расскажут о гнилых болотах и ночных бросках по незнакомому лесу, выходах к деревням и на забитые фашистским транспортом дороги, о гудящем пламени, пожирающем составы цистерн и вагонов с грузами на простреливаемой со всех сторон станции? Разве расскажут, что пережили и передумали ребята, принимавшие свой последний бой в глухом лесу или на балках под разбитой крышей водонапорной башни?
Нет, Волков принес не только документы, ценой собственной жизни сохраненные пограничником Денисовым, — он принес неоценимый опыт работы разведывательно-диверсионных групп в тылу врага. Опыт, который учтут другие, отправляясь на задания. Пусть он пока ничтожно мал по сравнению с масштабами огромной войны, полыхающей от моря и до моря, пусть этот опыт — всего одна крупица, но из песчинок слагаются горы, поднимающиеся высоко под облака.
Сколько же вынесли вернувшиеся сюда, на базу центра, за дни и ночи, проведенные во вражеском тылу? Вряд ли они сами об этом станут рассказывать — в отчете Антона нет лишних слов и эмоций, только сухие факты, четкое описание маршрутов группы, примет и характерных особенностей поведения немецких солдат и офицеров, тактика их действий при розыске группы, преследовании, ведении допросов, блокировании районов, прочесывании местности, выставлении патрулей и засад.
— Ты тут про штурмбаннфюрера Шеля написал, — прервал молчание Колесов, листая отчет. — Подробнее можешь?
— Что-нибудь непонятно? — покосился на него разведчик.
— Нет, просто хочу услышать твои впечатления. Кто знает, не исключена возможность новых встреч. Пусть не личных, но все же…
Антон примял в пепельнице окурок, закинул руки за голову, помолчал, раздумывая.
— Неглупый, очень неглупый, — медленно сказал он. — Я бы охарактеризовал его как человека, способного расположить к себе собеседника, если сам Гельмут Шель в этом заинтересован. Но он все время держит в голове собственный, заранее им разработанный план и старается от него ни на шаг не отступать. Отсюда — кажущаяся нелогичность его поступков и резкие повороты разговора при допросе, кажущаяся смена настроений.
— Кажущаяся? А на самом деле? — уточнил Колесов.
— На самом деле он должен быть очень уравновешен, даже немного флегматичен. Мне он показался весьма практичным человеком, высоко ценящим самого себя и при определенных условиях способным пойти на контакт.
— Да, ты об этом написал, — нашел в отчете нужное место Колесов. — Но Ермаков поставил здесь жирный вопросительный знак красным карандашом. Считает, что ты слишком торопишься с выводами, особенно о контакте.
— Просто еще не пришло время для контактов, — усмехнулся капитан. — Рано! Не возникли те условия, при которых Шель окажется готов думать над предложениями, взвешивать и выбирать.
— Ну а если бы они возникли, сыграли свою роль? — хитро прищурился Колесов. — Представь себе, что они уже есть, эти условия. Ты сам готов рискнуть? Пойти на контакт с Шелем? А?
— Тогда? — поворачиваясь на бок, переспросил Антон. — Наверное… У Шеля трезвый ум и психология западных профессиональных разведчиков, не считающих зазорным работать сразу на две или даже три разведки разных держав, пусть враждующих или воюющих между собой. И гипертрофированное чувство, даже не чувство, а уверенность в крайней необходимости сохранения себя. Позер, игрок, но думающий, не фанатик. Понимаешь, он не живет идеей, а как бы временно принимает ее, если она ему выгодна. И с такой же меркой подходит к другим. Поэтому я полагаю, что при возникновении определенных условий Шель может пойти на контакт и быть использован. Не сразу, конечно, с осторожностью. С ним придется еще долго работать и… долго ждать.
— Ясно, — доставая папиросы, кивнул Колесов. — Ну а второй, переводчик?
— Я его больше не видел, — опять перевернулся на спину капитан. — Он произвел впечатление хорошо подготовленного врага. И все. Если Шель заставил задуматься, то этот нет.
Антон прикрыл глаза, мысленно восстанавливая разговоры в бывшей классной комнате на втором этаже сельской школы. Вспомнились кладовка, бой в подвале, разрывающий легкие кашель, уголовники, умирающий дед Матвей, бесцветный, монотонный голос переводчика, приказывающий назвать все пункты маршрута, по которому шел мнимый бухгалтер от разбомбленного эшелона, открытое окно, двор с полевой кухней…
