В развалинах вокзала уцелел небольшой зал, в нем было полно людей и так накурено, что совсем не видно старую довоенную пожелтевшую табличку "Не курить". Пассажиры - мужчины, женщины и даже дети - все сплошь в военной одежде: в солдатских ватниках, выгоревших гимнастерках, зеленых самодельных фуражках, цигейковых солдатских шапках. Военные отличались от гражданских только погонами.
В углу над двумя дырами, пробитыми в стене, надписи на фанерках: "Комендант", "Касса". Василия удивило, что возле этих окошечек никого не было, люди будто собрались здесь просто так потолкаться, поговорить, покурить.
Заглянув в одно отверстие, Ромашкин увидел солдата у полевого телефона:
- Послушай, когда будут продавать билеты?
- За час до отхода поезда. Сегодня уже ушел.
- А заранее нельзя? Завтра всем за час разве успеете? У меня больной товарищ, он в давке не сможет.
- Заранее нельзя, ваши деньги или проездные пропадут. Тут такое бывает! Нашу жизнь дальше чем на час вперед разглядеть невозможно, товарищ старший лейтенант. - В голосе солдата была явная гордость близостью к загадочной опасности, на которую он намекал. - Вы бы шли до первого разъезда - там много товарняков формируется, сегодня уедете.
- Я же говорю: товарищ больной.
- Ну тогда ждите до завтра. Может, в гостинице примут вашего дружка. Он кто по званию?
- Да чин не велик.
- Ну тогда не примут, там только для старшего комсостава. На вокзале не оставайтесь, подальше идите, тут такие сабантуи бывают, не продохнешь.
Ромашкин все же повел Таню в гостиницу. Она оказалась в уцелевшей половине наискось обрубленного авиабомбой четырехэтажного дома. В верхних окнах просвечивало небо. В нижнем этаже одна большая комната была уставлена железными кроватями с крупной проволочной сеткой, ни матрацев, ни подушек не было. На двери надпись на картонке "Только для старших офицеров". Заведовал этим "отелем" пожилой солдат с обвислыми запорожскими усами, который и в форме был простой колхозный дядько с украинского хутора. Он сидел у входа и дымил самосадом на все свое заведение. Взглянув на Танин живот, солдат сказал еще до того, как Ромашкин спросил:
- Вам можно. Занимайте вон ту коечку в уголку.
- А ему? - Таня кивнула на Ромашкина.
- Им неможно, они старший лейтенант. А вам у порядке исключения.
- Он мой муж, куда же он пойдет?
- Умеете будете лягать дома, туточки только для старших офицеров. Прийде якись полковник, куцы я его положу? А вм две койки отдам? Нет, такое неможно.
- А мы вместе, на одной, - оживляясь от своей догадливости, предложила Таня.
- Ну на одной лягайте. Мужу и жинке можно, - согласился солдат.
Когда Таня и Василий отошли, солдат потянул цыгарку так, что она затрещала, кругнув головой, понимающе сказал:
- И до чего только народ не додумается - и свое дело справил, и жинку в тыл отправил, и сам в отпуске побувает.
Рядом с кроватью, на которую Таня и Ромашкин бросили вещевые мешки, сидел пожилой полковник, белая густая седина была на нем словно парик, красные воспаленные глаза слезились, розовая старческая кожа на щеках собралась в мягкие морщины. На кителе полковника были золотые повседневные погоны. Увидев Ромашкина, полковник обрадовался, сразу же заговорил с ним, как со старым знакомым, будто продолжая давний разговор:
- Я вот думаю, как же вы воюете? Залп современной стрелковой дивизии весит тысячу восемьсот килограммов. Батальон выпускает тридцать тысяч пуль в минуту. Каждого атакующего в цепи встречает огонь двух-трех орудий и пулеметов. Бомбовый удар в период авиаподготовки - сто - сто пятьдесят тонн на квадратный километр, - старик спохватился, - простите, я не представился: полковник Ризовский, преподаватель академии, еду на стажировку, на фронт. Еле выпросился! Нехорошо получается: учу фронтовых офицеров, а сам в боях не бывал. Вот хоть к концу войны направили, а то просто неловко себя чувствую, понимаете ли. Так рот объясните мне, пожалуйста, как при такой огневой плотности вы все же остаетесь живыми?
Ромашкин, чувствуя приятное превосходство над полковником-теоретиком, да еще в присутствии Тани, ответил полушутя-полусерьезно:
- Мы ведь в одну линию не выстраиваемся, товарищ полковник, на глубину и по фронту рассредоточены, к тому же в земле, а не на поверхности сидим. Вот пули летают, летают, а нас не находят, ну и приходится им лететь мимо.
- Вы совершенно справедливо это подметили, и я понимаю, а как же в атаке? Вы же на поверхности идете не защищенные.
- Перед атакой наши артиллеристы так гитлеровцев раздолбают, что уже не десяток пуль, а одна-две на мою долю останутся. И эти не успеет фриц в меня пустить, потому что я вплотную за огневым валом иду. Только после артподготовки пулеметчик голову поднимет, землю с себя стряхнет, а я тут как тут - трах его по башке или "Хенде хох!".
Полковник по-детски радостно засмеялся, одобрил:
