- Да тому конопатому, у которого башка в бинтах.
- Говорят, здорово на плацдарме воевал, полку переправу обеспечил...
Пряхин вернулся в хату, сияя глазами, словно голубыми фарами. Подбежал к кровати Василия, виновато затараторил:
- Как же так, товарищ старший лейтенант?! Кабы не вы, нешто я удержал бы тот плацдарм? И теперь вдруг я Герой, а вы нет. Не по справедливости получается.
Смотрел Ромашкин на его веснушчатый нос и сияющие голубые глаза, на бинты, испачканные у рта борщом, на рубаху с тесемками вместо пуговиц, и не верилось, что это Герой Советского Союза, тот самый Пряхин, которого он когда-то не взял в разведку.
- Поздравляю тебя, - с чувством сказал Ромашкин.
- Чего же поздравлять-то?.. А как же с вами? Напишу товарищу Калинину, не по справедливости выходит.
- Брось ты кудахтать. Рассказывай по порядку.
- Ну, вызвали, я доложился. Сказали, Указ, мол, есть и звонок по телефону был: как поправлюсь, ехать в Москву за высшей наградой... А что, если я там, в Кремле, скажу про вас Калинину?
- Не надо. Там не полагается об этом говорить. Начальству виднее, кто Герой, кто нет. Да ты сам вспомни, через какое пекло прошел. Заслужил. Не сомневайся!
- Так вы же рядом были и командовали больше меня.
- Разберутся...
Пряхин стал знаменитостью в госпитале. Ему выдали все новое со склада - белье, простыни, даже одеяло. В процедурной девушки размотали на его голове бинты, чтобы взглянуть на Героя. Им открылась веснушчатая, лукавая физиономия с щербатыми зубами и озорными голубыми глазенками.
Девушки захихикали, и каждая втайне отметила: "А он ничего, симпатичный..."
Ромашкин радовался за сержанта, а в глубине души копилась обида. "Что же получается? На плацдарме всеми командовал я. И Пряхиным командовал. Но вот Кузя Пряхин - Герой, а меня обошли". Захотелось сейчас же уехать в полк. Не для того чтобы выяснить, как все это произошло: неловко стало находиться рядом с Пряхиным - и ему радость омрачаешь, и у самого душу саднит.
Только каким образом выбраться досрочно из госпиталя? В прошлый раз, под Москвой, помог военврач. Там учли гибель отца, подавленное состояние. Здесь никто не поможет, причин нет.
Однако разведчик и в своем тылу остается разведчиком: он наблюдательней и находчивей других.
В госпитале работников не хватало, раненые многое делали сами. Как только встал на ноги, берись за работу: на кухне, в управлении, в палате. Медсестры перевязывали только неходячих. Остальные сами разматывали бинты, стирали их, сушили на деревьях. Раны показывали врачу, он говорил сестре, какую наложить мазь, сестричка мазала, а перевязывали сами друг друга.
Ромашкин постоял в процедурной, послушал разговоры. Многие просили выписать их раньше, но врач - пожилой, толстый, в очках с массивными, точно лупы, стеклами - говорил:
- Полежишь еще десять дней. Все. Иди.
Были и такие, кто не прочь оттянуть срок выписки.
- Эх ты, сачок! - сердился врач, разглядывая ловкача через свои очки. - Иди в управление к Нине Павловне, скажи, майор Шапиро приказал немедленно отправить тебя в часть. Следующий.
Ромашкин вернулся в палату. Собрал вещички, спрятал бинты, завязал все тесемочки на рубашке и с полной уверенностью в успехе направился в управление госпиталя.
Нина Павловна, моложавая, красивая женщина со строгими глазами, работала споро. Когда подошла очередь Ромашкина, он, глядя прямо в глаза ей, с напускной вялостью сказал:
- Шапиро-велел выписать.
- Вы вроде недавно у нас, - сочувственно отметила Нина Павловна.
Ромашкин испугался, как бы не разоблачили. Решил избавиться от ее сочувствия и, разыгрывая нахала, заговорил вызывающе:
- Вот и я толкую ему, что недавно прибыл, а он ноль внимания. Не вылечат, понимаешь, и уже гонят! Окопались тут в тылу...
- Ну, ты не очень-то! - осадила Нина Павловна. - Как фамилия?
- Ромашкин.
- Если майор Шапиро велел выписать, значит, пора!
- Она вписала фамилию в заранее заготовленные бланки и подала их Ромашкину.
- Получай обмундирование и на фронт шагом марш. Вояка!..
Ромашкин был настолько опытным фронтовиком, что не нуждался в указаниях о маршруте к месту назначения. Он, конечно, не поехал в резерв офицерского состава, куда выдали предписание, а вышел на шоссе, на попутных машинах добрался до своей дивизии и к вечеру очутился в родном полку.
Встретили его радостно и начальники и разведчики. Должность в разведвзводе была свободна, специально для него сохраняли.
- Очень уж быстро вылечился! - подозрительно сказал Гарбуз, вглядываясь в похудевшее лицо Василия, и позвал его в свой блиндаж: Пойдем, чаем тебя напою и обрадую.
У Ромашкина так и подпрыгнуло сердце: "Могло случиться, Пряхин в одном Указе, а я в другом".
Гарбуз усадил его к столу, сбитому из снарядных ящиков. Пододвинул стакан с чаем. Начал расспросы:
- Что, парнишечка, невесел? В госпитале ничего не натворил?
- Все в порядке, товарищ майор, вылечили.
- Хорошо, если так. Ну, ладно, я очень рад тебя видеть - это раз. И поздравить с правительственной наградой - это два. Орденом Красного Знамени тебя наградили за форсирование Днепра. Орден будет вручать командующий армией.
