Зина танцевала с высоким красивым лейтенантом в летной форме. Он был без фуражки, светлые волосы расчесаны на аккуратный, в ниточку, пробор, форменные брюки с голубым кантом по-модному расклешены. Зина в голубом платье с какими-то вставками из дымчатых кружев, красивые полные ноги в лакированных лодочках, лицо напудренное, губы подкрашены. «Взрослая танцплощадочная львица, – думал Ромашкин, – зачем она мажется? Ничего от прежней Зинки не осталось». Василий хотел уйти, но все же решил: «Нет, я скажу тебе пару слов».
Во время перерыва, когда все вышли в аллеи гулять, Ромашкин неожиданно встал на их пути и строго сказал:
– Здравствуй, Зина.
– Ой, – слабо вскрикнула она и шагнула за спину своего кавалера.
Летчик растерянно смотрел на недружелюбное лицо фронтовика.
– Не бойся, я тебя бить не буду, – сказал Зине, усмехаясь, Ромашкин, – хотя и надо бы.
– Послушайте, товарищ старший лейтенант, – начал было спутник Зины.
– Ты, летчик, погоди, у нас тут свои старые отношения. Я сейчас уйду. Я хочу только ей в глаза посмотреть.
– Что же мне, из дома нельзя выйти? – опомнясь, запальчиво спросила Зина, она была сейчас очень похожа на Матильду Николаевну.
– Дома сидеть ты не обязана. Я тебе не муж.
Ромашкину хотелось сказать что-то обидное, но он понял, что сейчас может наговорить только грубости, именно этого и ждут от него зеваки, которые остановились неподалеку. Василий махнул рукой и пошел прочь.
Мать сразу заметила взъерошенное состояние Василия.
– Не расстраивайся, сынок. Я не хотела тебе говорить, ты бы неправильно меня понял, но теперь, раз уж ты в курсе дела, скажу: не стоит она того, чтобы из-за нее переживать. Встретишь еще свою единственную.
Поинтересовался и Шурик:
– Девушка вас не дождалась? Как же она могла! И давно вы ее знаете?
– В школе учились вместе.
– Ух, я бы ей сказал!
– Ну, ты бы ее просто сразил своим благородством.
– Напрасно вы шутите, я вполне серьезно.
– Давай, рыцарь, спать.
Мать долго сидела у кровати Василия, гладила его волосы, осторожно обходя заплатку на ране.
– Мама, ты когда провожала меня на фронт, уже знала, что папа погиб?
– Да. Поэтому так плакала.
Ромашкин вспомнил, какое ужасное письмо прислал он матери после первого боя, хотел похвалиться своим мужеством, расписал, что было и чего не было. «Ну и дурак же я был!»
– Ты не беспокойся, мам, сейчас я при штабе, там не так опасно, в атаку не хожу, сплю в блиндаже, рядом с командиром полка и другим начальством.
– Это хорошо. Значит, бог услыхал мои молитвы. Я ведь о тебе, Васенька, каждую ночь молюсь.
– Ты же была неверующая.
– Как-то так получается – днем меня к этому не тянет. Днем я неверующая, а вот ночью, как лягу в постель, все о тебе думаю и начинаю просить бога, чтобы уберег он тебя. Молитв не знаю, по-своему прошу и прошу его.
Утром, уходя на работу, Надежда Степановна пригласила:
– Приходи встречать после смены. Пусть сослуживцы и начальники увидят, какой у меня сынок.
Вечером Ромашкин пришел к проходной.
– Вы чей же будете? – радушно спросил безногий вахтер с медалью «За отвагу» на груди.
– Надежды Степановны Ромашкиной сын.
– Вот этой? – спросил вахтер, показывая на портрет матери на Доске передовиков производства.
– Ее. Даже не сказала, что стахановка...
– Так иди к ней в цех, погляди, как мать трудится.
– А пропуск?
– Какой тебе пропуск – ты фронтовик, у тебя на весь мир пропуск. Иди, не сомневайся, я здесь до завтра буду сидеть – выпушу. Вон туда шагай, в сборочный, там твоя мамаша.
Ромашкин прошел через двор, несмело открыл дверь в огромный, как стадион, цех. Жужжание станков, клацание железа, гул под потолком, словно летели бомбардировщики. Повсюду мины: в ящиках, на стеллажах, на полу штабелями. Мины сразу перенесли Ромашкина в знакомую фронтовую обстановку. Только мины здесь были из нового блестящего металла, еще не крашенные.
Мать увидела Василия, замахала ему рукой. Он шел к ней, внимательно разглядывая людей в черных и синих промасленных халатах и комбинезонах. В цеху работали только женщины и дети. У всех утомленные, серые, солдатские лица, темные круги под глазами, острые обтянутые скулы. Каждый делал свое, не разговаривая, быстро и сноровисто. Василий вспомнил тонкие ломтики хлеба на столе у матери. «Как же они на ногах держатся?» – думал он, еще пристальнее вглядываясь в худые, строгие лица работниц, мальчишек и девчонок, которые стояли у станков.
– Пришел? Как тебя пропустили?
– А там инвалид, он разрешил.
– Силантьев? Фронтовик, сам недавно с фронта. Теперь у тебя везде много друзей, всюду свои.
Ромашкин вспомнил публику в парке. «Напрасно я вчера злился. Не так уж много их там было. Да и офицеры ничем не виноваты, месяц, другой – и загремят на фронт. Некоторые, наверное, как и я, после ранения. Не за что на них обижаться. А настоящий тыл вот он, здесь. Да и не тыл это вовсе – та же передовая. Мы хоть сытые, воюем, а эти по двенадцать часов полуголодные трудятся. Я бы, наверное, такого не вытерпел, месяц-другой – и концы, а они годами здесь вкалывают!»
После гудка женщины повеселели, на усталых лицах засветились улыбки.
