– С праздником тебя, Надежда Степановна, – поздравила пожилая тетушка, вытирая руки замасленной ветошью.
– Рассказал бы нам чего, фронтовичек?
– О чём? – смущенно спросил Ромашкин.
– Ну, как вы там воюете, куда вот эта наша продукция идет. Про себя что-нибудь – вон сколько наград. Женщины обступили офицера.
– Давай лучше про себя, – задорно крикнула молодая белозубая девушка.
Ромашкин растерялся. «Чего же им рассказать про себя? Геройских дел я не совершал. Соврать что-нибудь? Как же при матери? Она и так ночей не спит".
– Нечего, товарищи, мне про себя рассказывать, воюю как все. Взводом командую. Люди у меня замечательные: Иван Рогатин, Саша Пролеткин, Голощапов, Шовкопляс, старшина Жмаченко – все отличные воины, бьют врага на совесть.
– Скромный, все про других, – сказал кто-то сбоку.
– Нет, я правду говорю. А за продукцию вашу спасибо, она очень помогает нам бить врага. Приеду, расскажу, как вы здесь работаете, как на воде и хлебе трудитесь с утра до ночи...
– Погоди, сынок, – перебила пожилая женщина, – про это не надо бойцам говорить. У солдата ум должен быть спокойный, чтобы без огляду врагов бить. Мы здесь выдюжим, не сомневайтесь. Ты скажи им, чтобы скорей Гитлера кончали, вот тогда всем – и нам, и вам – облегчение будет. Приезжайте домой, вместе новую жизнь ладить станем.
Женщины зашумели:
– Ну, Марковна, ты как на собрании!
– Не дала парню про себя рассказать.
– Ладно, бабы, домой пора, аль забыли, что там кухня, стирка, уборка, детишки ждут?
– Еще и в очередях надо постоять...
– И на танцы сходить вечерком, – весело добавила задорная, а у самой у белозубого рта темные глубокие морщины, вокруг глаз фиолетовые круги.
Не думал Ромашкин, что дома в тылу будет его тяготить какое-то непонятное чувство растянутости времени. Когда объявили о пятнадцатидневном отпуске, первая мысль была – как мало! Всю дорогу спешил – на машинах, в поезде, чтобы побольше дней выгадать для дома. И вот прошло три дня – и тяжело на душе, нечего здесь делать, ничто не удерживает, кроме мамы, да и та с рассвета до ночи на заводе, и разговоры с ней все об одном: об отце, наказы – «береги себя», воспоминания о прошлой жизни. Нет больше трепетной тяги к Зине. Вместо нее горечь и обида.
Каждое утро искал Ромашкин в сводке Информбюро сообщения о своем фронте. «Как там дела? Как там ребята? Все ли живы? Может быть, кого-то принесли с задания на плащ-палатке. Написать письмо? Так сам раньше в полк вернусь».
Шурка после долгих жизненных передряг отсыпался, вставал, когда его будили поесть. Смущенно опуская свои огромные глаза, просил:
– Извините, пожалуйста, ничего не могу поделать, сон просто с ног валит.
– Спи, милый, набирайся сил, – утешала его Надежда Степановна. – Это у тебя разрядка после долгих мытарств. Поешь и ложись.
Однажды Шурик спросил Ромашкина:
– Скучаете о боевых делах? Горите желанием опять бить врагов?
Василий с грустью посмотрел на паренька:
– Не о врагах думаю. Хочется поскорее вернуться на фронт и выслать маме посылку с продуктами.
Шурик удивленно посмотрел на офицера, понял его и тихо попросил:
– Простите, я сказал глупость.
Хоть и вызывали неприятное чувство тыловые надраенные офицеры, все же хотелось Ромашкину и самому поносить золотые погоны. «Это во мне остатки училищного задора, тогда служба красивой и легкой казалась. Может быть, хорошо, что где-то теплится то чувство. Я вовсе не хочу жить таким озлобленным, как Куржаков».
Василий пошел в центр города, отыскал магазин Военторга, попросил у продавщицы:
– Дайте пару повседневных погон.
Девушка иронически улыбнулась:
– Чего захотели!
– А почему бы и нет?
– Если очень надо, идите к чистильщику обуви – вон на углу его будка, дядя Возген его зовут. Он поможет.
Ромашкин подошел к низенькому толстому старичку, щеки его были утыканы жесткими белыми волосками, как патефонными иголками.
– Говорят, у вас можно погоны достать?
– Смотря кто говорит, – уклончиво ответил чистильщик.
– Мне продавщица в магазине посоветовала.
– Правильно сделала, – он мельком взглянул на офицера, – вам нужен третий размер. А вообще-то в полевых лучше, в любой очереди без очереди пропустят. Зачем вам золотые?
– Пофорсить хочется.
– Ну пофорси. Плати двести пятьдесят рублей и форси.
– Сколько?
– Двести пятьдесят.
– Они же девятнадцать стоят.
– За такие деньги вон там, – старик показал на военторг.
– Но там их нет.
– Слушай, тебе погоны нужны или ты поговорить со мной пришел?
Дома Василий аккуратно разметил и прикрепил звездочки. Надев гимнастерку, долго смотрел на себя в зеркало. Загорелый бывалый вояка смотрел на него немного утомленными, усмехающимися глазами. Золотые погоны будто квадратики солнечного света переливались на плечах. «Куда же я в них пойду? К таким погонам повседневная фуражка с малиновым околышем полагается. Опять маху дал! Лучше бы матери буханку хлеба купил!»
