Григорий пошел к столу, придерживая руку на черной повязке. «Не ранило бы его в начале форсирования, сейчас был бы Героем», – подумал Ромашкин. Давно уже Василий не испытывал неприязни, с которой началось их знакомство, он уважал Куржакова и втайне даже преклонялся перед его храбростью, понимал теперь причины его злости и грубости. Когда человек в бою отдает себя всего без остатка, как Куржаков, ему можно простить любую резкость. Правда, Ромашкину не нравились пьяные выходки Куржакова и даже не они сами, а последствия, к которым могли привести. Совсем недавно обнаружил Куржаков густые заросли малины в нейтральной зоне и взбеленился:
– Не позволю фрицам жрать нашу малину!
Приказал вырыть ход сообщения, провел телефон и велел бойцам:
– Съесть всю малину!
Колокольцев, узнав о новом его фортеле, спросил по телефону:
– Где вы находитесь?
Куржаков, не моргнув глазом, ответил:
– В малине!
– Перестаньте шутить, возвращайтесь на свой НП, – приказал Колокольцев.
– А у меня здесь вспомогательный НП, товарищ подполковник. Дадите команду вперед, а я уже впереди!
– Хватит, Григорий Акимович, пошутили – и довольно, – устало сказал Колокольцев.
Куржаков уважал начальника штаба – вернулся.
...Следующим для получения награды был вызван Иван Петрович Казаков. Ему тоже вручили орден Красного Знамени. Потом настала очередь Ромашкина. С бьющимся сердцем строевым шагом он подошел к маршалу и с любопытством посмотрел ему в лицо. Низкие темные брови и тяжелый подбородок с глубокой ямкой посередине делали его суровым, а глаза у маршала оказались добрыми.
«Это сейчас они добрые, когда награды вручает», – подумал Ромашкин, он слышал много рассказов о крутости Жукова. Действительно, когда маршал появлялся на каком-нибудь участке фронта, люди сразу чувствовали его твердую волю. Жуков не терпел неисполнительности и неточности, за каждую оплошность взыскивал с виновных строго, и никто никогда не осуждал маршала, потому что все видели – взыскивает он справедливо, желая избавить войско от больших потерь и ускорить победу. Ромашкин слышал, как недавно в соседней дивизии Жуков обнаружил, что в одном полку плохо подготовились к наступлению: то ли устали, то ли поленились там работники штаба. «Пойдете сами со стрелковыми ротами, – сказал им Жуков. – Переносить срок общего наступления я не могу. Убедитесь, как трудно воевать солдату при таких организаторах, как вы».
Маршал крепко пожал руку Ромашкина. Взяв коробочку с орденом, Василий ответил, как все:
– Служу Советскому Союзу!
Чтобы ускорить вручение наград, генералы стали помогать маршалу.
Разведчики Рогатин, Пролеткин, Голощапов получили ордена Отечественной войны второй степени, все остальные, кто был с Ромашкиным и Пряхиным на плацдарме, – Красную Звезду. Много орденов и медалей осталось на столе в коробочках – кому они были предназначены, лежали в земле или на дне реки.
Потом Василий и все награжденные слушали концерт, на этот раз его дал фронтовой ансамбль песни и пляски.
Маршал и генералы на концерт не остались: впереди шел бой, и у них были свои заботы. После концерта обедали – каждая рота, батарея своей семьей. Ромашкин посидел с разведчиками, почувствовал, когда разговоры были в разгаре, что стесняет ребят, и незаметно ушел в штаб. По дороге он встретил Початкина.
– Пойдем к Люленкову, – предложил тот, – там ордена обмывают.
Штабные офицеры охотно приняли их в свою компанию. Заставили Ромашкина снять новый орден, положили в кружку, налили водки.
Это была фронтовая традиция – так обмывали и ордена и новые звездочки на погоны. Ромашкин выпил, достал орден и поцеловал его на закуску – так тоже полагалось.
– Молодец. Дай бог тебе еще! – сказал Люленков Ромашкину.
Орден пошел по кругу, его стали рассматривать инженер Биркин, химик Гоглидзе, связист Морейко, писаря и машинистки, которые сидели за общим столом.
В этот день Ромашкин побывал с Женькой у Ивана Петровича Казакова и у Куржакова. Их ордена тоже обмыли. Вечером, уже пошатываясь, Ромашкин опять оказался в штабе. Здесь остались одни офицеры, они курили, рассказывали анекдоты. Ромашкин подсел к ним, послушал и посмеялся вместе со всеми.
Может быть, все обошлось бы благополучно, если бы не перешли на бывальщины.
– Вот случилось однажды, братцы, со мной такая петрушка... – Гоглидзе рассказал, как он встретил в поезде женщину и внезапно полюбил ее.
Потом говорил Биркин. За ним опять Гоглидзе. Это был обычный мужской разговор, такой, когда, не называя имен, вспоминают о женщинах, встреченных давно, и говорят чаще всего с явным домыслом, чтобы слушателям было интереснее. Такие рассказы никого не унижают и воспринимаются как анекдоты.
Но вдруг Морейко, разгоряченный выпитым, решил перехлестнуть всех.
– Вот здесь у меня в блокнотике... – Он достал из кармана блокнот с потертыми краями, похлопал по нему белой, будто женской, рукой. – Здесь записаны все, сколько их было. – Он стал читать: – Зиночка из Саратова, Нюрочка из Краснодара...
