Сама контора выглядила пародийно, подобно «офисам» на стоянках жилых автоприцепов. Изначальный размер конторы был пять футов на шесть, однако затем папа расширил ее, чтобы мы могли подавать в нем кофе клиентам. Фанерные стены конторы были голы, если не считать нескольких развешанных мной извещений наподобие «Мотель продается – ждем ваших предложений» и «Только наличные. Возврату не подлежат». Потолок и пол тоже были фанерными. Правда, последний устилался шелушащимся, покрытым пятнами линолеумом. Очарование этого скромного помещения подчеркивалось двумя дорогими красными шторами, также полученными мной от «Слоанов», и свисающей с потолка главная достопримечательность – вычурной хрустальной люстрой, которая была бы вполне уместной в отеле «Ритц–Карлтон», но здесь откровенно извещала мир о том, что мы – смехотворные Тейхберги, влезшие в долги до того уж серьезные, что никакие декоративные нелепости смутить нас уже не способны.
Подавляющее большинство людей сочло бы себя униженными, если бы им пришлось умереть в таком мотеле. А между тем, моя работа состояла в том, чтобы уговаривать тех, кто к нам заглядывал, заплатить нам деньги за возможность остановиться в нем. Работа не из легких. Она требовала напряжения всех моих творческих сил.
Среди купленных нами некогда бунгало имелось и одно большое, использовавшееся прежними его владельцами как казино, в котором играли в лото и в карты. Я поставил его на колеса и откатил футов на четыреста в сторону автомагистрали, так что теперь оно стояло перед всеми нашими владениями. Затем я перетащил в него из заброшенного кегельбана некоторое количество стульев, взял в аренду кинопроектор и повесил на бывшее казино вывеску, извещавшую, что в нем находится «Кинотеатр контркультуры». Первым показанным мной фильмом была мелодрама из жизни мотоциклистов. Я брал напрокат и показывал и другие фильмы, однако единственным моими зрителями были местный молочник Макс Ясгур, невозмутимо поддерживавший любое мое начинание, и несколько пьянчуг, приходивших к нам после того, как они расставались на бегах в Монтичелло с последней рубашкой.
Когда «кина не было», я устраивал в казино художественную галерею. И опять–таки, никто ее не посещал, если не считать Макса да Элайн и Билла Гроссинджеров, владельцев и управляющих самого большого и преуспевающего курорта Катскиллов. Время от времени я звонил Элайн, чтобы попросить ее о помощи:
– Элайн, я тут того и гляди окочурюсь. Пожалуйста, если у вас будет не хватать мест, присылайте людей ко мне.
– Я могу говорить людям, что если им нужно укрыться где–то от дождя, они могут заглянуть к вам, Эллиот, но мне придется предупреждать их, что у вас сыровато.
– Только не говорите им, что у нас есть радио, Элайн, потому что его нет, – просил я. И, слегка поеживаясь от стыда, добавлял: – Зато есть телевизоры.
– Знаю я ваши телевизоры, Эллиот.
Элайн была человеком надежным и слово свое держала, однако вскоре она перестала посылать ко мне кого бы то ни было, потому что получала потом слишком много жалоб.
Жалобы составляли неотъемлемую часть нашего бизнеса. Селились у нас по большей части маленькие еврейские старушки и старички из Нью–Йорка, первых я окрестил ентами, «кумушками», так на идише называются сплетницы и люди, ведущие бесконечные разговоры ни о чем. Однако время от времени появлялись и люди, которым не удавалось получить номер на одном из лучших в Катскиллах курортов – у Гроссинджеров или в «Конкорде». Мы никому не отказывали, но хорошо знали, чего нам следует ожидать от таких постояльцев.
Как–то раз в контору влетела женщина с собачкой под мышкой и потребовала вернуть ей деньги – она только что увидела отведенную ей комнату.
– Там кондиционера и того нет, – тоном глубочайшей обиды заявила она. – Я живу на Манхэттене, на Саттон–Плейс, так я даже слугам мои не позволила бы селиться в таких ужасных условиях. Назовите мне номер вашей лицензии.
Я вздохнул и взглянул на маму, предоставив ей самостоятельно выпутываться из этой истории. И мама с готовностью принялась за дело.
– Мы для таких, как вы, комнаты не подбираем, – заявила она и выпятила на манер горделивого павлина грудь. – У нас мотель эксклюзивный. Хотите номер, берите – какой хотите, такой и берите!
И мама в праведном гневе стала размахивать руками, словно собираясь предать собеседницу проклятию.
– Но только Бог покарает вас за то, что вы терзаете несчастную мать, которая пешком пришла сюда из России. Валяйте, мисс Погремушка, берите номер и жалуйтесь в нашу ассоциацию.
После чего она ткнула тем же пальцем в табличку «Возврату не подлежат».
В другой раз к нам без всякого предупреждения приехал инспектор автомобильного клуба – приехал и снял в нашем мотеле комнату. Довольно изысканный джентльмен, он, по–видимому, объезжал мотели и гостиницы, выясняя, насколько они соответствуют его высоким стандартам. Сколько я помню, он провел в полученной им комнате минут двадцать, а затем возвратился в контору в состоянии близком к шоковому.
