Передо мной стояла дилемма. Что мне делать с пуповиной и с тем, к чему она приделана? Этого я не знал. Сколько бы адреналина ни вылилось в мою кровь, резать живую, человеческую плоть я не мог. Кто-то выступил из окружавшей меня толпы, опустился на колени рядом с матерью и дитятей. Это была Вильма. Она стянула со своей головы черный шелковый капюшон и завернула в него младенца.
Кто-то еще наклонился к моему уху и произнес:
— Вертолет уже в воздухе, Элли.
Это был голос отца. Он позвонил куда-то и вызвал помощь.
— Они сказали, что будут здесь через несколько минут. — И следом он, прислонясь к моему плечу, спросил: — Мальчик, думаешь, ты единственный, кто приманил сюда все эти чудеса?
Я держал на руках ребенка, все еще связанного с матерью пуповиной. Потом помог роженице выйти из бара и нас обступило человек пятьдесят новоиспеченных дядюшек и тетушек младенца. Все мы присели в ожидании вертолета на землю. Мирное безмолвие снизошло на нас. Говорить что бы то ни было никому не хотелось. К подобным минутам не стоит примешивать какие-либо слова. Мать подняла ребенка к груди, начала кормить его. А мы отдыхали — и так, казалось нам, прошла целая вечность.
В конце концов, я взглянул на все еще мокрую от дождя и от пота мать, на новорожденную девочку и наивно спросил:
— Как же вы могли отправиться на фестиваль с таким поздним сроком?
Только что ставшая матерью женщина взглянула на свое дитя, улыбнулась, потом подняла взгляд на меня.
— Так я же не знала, что беременна, — тихо и счастливо сказала она. — У меня еще не было детей.
На шоссе 17Б появился вдруг скакавший к мотелю на гнедом жеребце полицейский. Лихо спрыгнув с коня, он направился к нам.
Я увидел, как из конторы выскакивает и бежит к нам мама.
Полицейский спросил у меня:
— Это вы отец ребенка?
Других вопросов маме не потребовалось.
— Нет! — завопила она. — Нет! Это не он! Он мой сын. Он не женат. Он холостой, а эта девушка и на еврейку-то не похожа! Как же он мог оказаться отцом?
Все-таки, логика это прекрасно, подумал я и сказал:
— Нет, я не отец ребенка. А ей нужна помощь врача, срочная.
— Вертолет вот-вот появится, — пообещал полицейский.
И действительно, скоро мы услышали «пум, пум, пум» подлетавшего к «Эль-Монако» вертолета. Я сидел у бара, наслаждаясь воспоминаниями, которые вызвал во мне этот звук. А потом, повернувшись к юной матери, сказал:
— Не волнуйтесь, кавалерия уже на подходе.
Прошла пара минут, и над нами завис, раскидывая мусор и брошенную кем-то одежду, огромный, серебристо-синий кит. Чудище это пошло вниз, мягко коснулось земли и замерло.
А еще миг спустя дверь вертолета отъехала в сторону, и из него спрыгнуло на землю несколько человек. И к матери с младенцем побежал военный врач в белом халате с торчавшим из кармана стетоскопом. Врач положил ей руку на плечо и спросил:
— Вы хорошо себя чувствуете, мэм?
Мать кивнула: да, хорошо.
— Мы вам поможем, — заверил ее врач.
Он быстро обрезал пуповину, удалил плаценту. «Ой-вей, — подумал я. — Чтобы я еще когда-нибудь взял в рот чолнт!..»
Двое санитаров помогли матери, так и державшей в руках младенца, улечься на носилки и торопливо погрузили ее в вертолет. Дверь его задвинулась, снова мощно заработали винты. А я вдруг сообразил, что не узнал даже имени юной матери, не спросил, как собирается она назвать дочь.
Снова отступив к бару, я смотрел, как вертолет снимается с земли и воспаряет в небо. Он повернул на юго-восток и понесся к Манхэттену, вскоре обратившись в точку, а там и исчезнув совсем. Я улыбался, махал ему вслед рукой. Внезапная, неожиданная волна облегчения накатила на меня. Я ощутил странную легкость — точно сотни цепей, которые я носил всю мою жизнь, рассыпались на кусочки и опали вокруг меня. И пока стихал гул вертолетных винтов, в ушах моих снова начала нарастать музыка Вудстока.
Вудстокский фестиваль продолжался еще полтора дня. Под перемежавшими друг друга дождем и солнцем происходило нечто очень странное. На краткий исторический миг нация молодых людей собралась в одном месте, чтобы поделиться радостью, которую доставляла ей музыка — ну, и наркотики тоже. Но ими все не ограничивалось. Здесь присутствовало еще и искреннейшее ощущение единства, мира и, прежде всего, любви. И в четырех милях от них, в «Эль-Монако», мы были не в меньшей мере захвачены этим чувством. Конечно, роды нам принимать больше не пришлось, однако в мотель притекал нескончаемый поток юных ребят, впавших в невменяемость от приема того или иного «расширяющего сознание» вещества. И каждого из них встречали совершенно чужие им, но полные сострадания люди, готовые помочь этим ребятам, поддержать, поговорить с ними, избавить бедняг от персональных фильмов ужасов, которые прокручивались в их головах.
