Турецкий вышел в приемную и попал под прямой обстрел глаз Клавдии Сергеевны. По причине летней жары меркуловская секретарша позволила себе рисковую в ее возрасте роскошь — одеться легко. Не так, чтобы вызывать, скажем, у мужчин легкомысленные ухмылки, сдобренные изрядной долей мимолетной похоти, этого не было, а вот что было? Могли быть, например, ностальгические вздохи типа «где мои семнадцать лет?.. Где мой черный пистолет?..» и так далее. А так-то вроде все чинно. Вроде. Но полупрозрачная кружевная кофточка — явно нарочито тесна, юбка покороче, чем могла бы быть, и разрез на ней несколько… э-э, фривольный, и словно отлитая в бронзе, крупная нога лежит на другой ноге так, что… одним словом, вы куда это собрались, девушка, на ночь глядя? Вам случайно одной не скучно?
По-своему мудрая, опытная и щедрая душой и телом, но, увы, несколько безалаберная по жизни Клавдия вмиг расшифровала взгляд «Сашеньки». И расцвела бы еще больше, если бы это было возможно. Конечно, ее интересовали перспективы «пообщаться» с Александром. Тот повел себя мастерски: наклонился к ее ушку, увитому кудряшками душистых волос, вдохнул их аромат и прошептал:
— Человека спасаем.
— Как? — Она отстранилась.
— Не как, а от чего. От смерти, подруга. Я пошел, а ты держи руку на пульсе. К Косте — никого, включая генерального. Он должен мне дать ответ: либо — либо, понимаешь? Убьют — кто станет отвечать?
— Неужели все так? — печально вымолвила она, и это был не вопрос, а скорее констатация общеизвестного факта.
— Гораздо хуже… — тяжко вздохнул Александр и быстро вышел. Хорошая женщина Клавдия, и тоже по-своему…
— Ну рассказывайте все, что знаете, и подробно, пока Костя не призвал на голгофу.
Со слов Вадима Райского, который, как показалось Александру Борисовичу, уже и сам не рад был, что ввязался в этот процесс, стало ясно, какую роль ему приготовила следователь по особо важным делам Нина Георгиевна Ершова. Первое — быть достойным ее доверия, иначе говоря, стать послушным орудием в ее несравненных ручках. Ручки у нее были ничего, и она их, как бы невзначай сняв пиджак, активно демонстрировала. Ну и грудь, соответственно, которая то доверительно ложилась на стол, то возмущенно вздымалась, когда речь шла о закоренелом преступнике Гусеве, то… Короче, бюст ее отражал всю гамму чувств этой энергичной дамы. Далее она хотела абсолютной уверенности в том, что он не станет играть в чьи-то чужие игры. И, уловив в какой-то момент его пытливо-восторженный взгляд, устремленный на ее чувственную грудь, она снизошла до предположения, что в дальнейшем, если они найдут общий язык — понятно, в каком смысле, — вполне возможно, возникнут и иные интересы, ведь адвокат такой симпатичный. Не позволит ли он в другой обстановке называть его попросту… Вадиком? О, он обязательно позволит! Таков был его ответ, вполне искренний. Ему действительно всегда нравились такие женщины — энергичные, волевые, самостоятельные, которые все заботы, связанные с обоюдным желанием, обычно с успехом берут на себя. И она поняла это. А дальше разговор пошел вообще доверительный, какой не должны вести следователь с адвокатом. Если только они не родственники и не работают по разным делам.
Словом, все она ему объяснила, все показала и нарисовала ближайшие перспективы, в которых судьба подследственного была практически решена. Согласие адвоката работать в системе и не уклоняться в сторону гарантировало ему очень приличный гонорар. Не говоря уже обо всем прочем — дальнейших возможностях, связях на самом высоком уровне и прочее, и прочее. Грех было отказаться. Страшновато, правда, но они сами, вместе с Юрой Гордеевым, так и определили свою первостепенную задачу. Главное — она поверила Райскому. Почему — другой вопрос. Может, очень хотела. Может, была уверена, что от перспектив, нарисованных ею, отказываются лишь полные идиоты. А может, знала, что его отказ или обман в дальнейшем чреват для него самыми печальными последствиями. Поверила — и этого достаточно. Теперь главное — не разочаровать ее.
Это был вывод Вадима Райского.
Турецкий посмотрел на Филиппа и сказал:
— Ничего не поделаешь, Филя, придется тебе освободить площадь.
— Так а я уже все, Сан Борисыч, — радостно воскликнул Филипп. — Мавр свое сделал, как утверждает Вячеслав Иванович, а теперь может хоть удавиться, поскольку никому он больше не нужен.
Райский, читавший классику еще в институте, многозначительно ухмыльнулся, но комментировать не стал. В общем-то, правильно. Сделал дело — отойди в сторону, уступи товарищу.
