Ух ты как! Вот это напор. Турецкий даже на мгновение растерялся, но ответил:
— Полностью разделяю вашу позицию, Игорь Петрович. А что касается Мамона Каширского, то…
— Полностью признаю свою вину, — поторопился полковник. — Охрана его уже снята, а проблемы его транспорта — это пусть разбираются свои службы в Государственной думе. Вы не поверите, Александр Борисович, — лицо полковника, которое только что изображало гнев и непонятное ожесточение, вдруг расплылось в улыбке, — закон об охране выглядит таким образом, что мы, то есть охранная структура, на самом деле сторожим, грубо говоря, не личность и даже не сам автомобиль, а автомобильный номерной знак. Абсурд ситуации в конечном счете заключается в том, что, прикрываясь этим номером, кто угодно может перевозить в салоне что угодно, вплоть до того же гексогена или наркотиков. И такое положение распространяется на сотрудников Главного управления вневедомственной охраны, я интересовался, та же картина. Чудовищно! Но — таков закон. Я им говорю, в Думе, пересмотрите, ребята! Но у них хватает времени на все, кроме того, от чего, в сущности, зависит нередко и государственная безопасность. Такова картина… Что ж, если вы не имеете ко мне дополнительных вопросов, могу ли я считать, что печальный конфликт исчерпан?
— Разумеется, — Турецкий радушно развел руками и посмотрел на Фролова: — Вы, надеюсь, не будете возражать, Федор Александрович, против такого исхода событий?
— Разумеется, — повторил за ним Фролов и протянул полковнику руку.
— А наши договоренности… Ну, полагаю, мы в ближайшее время встретимся?
— Да-да, всего хорошего.
Федор был явно чем-то смущен. Наверное, этой последней фразой Брусницына. А точнее, озвученным случайно — или же, напротив, совершенно сознательно — известием о какой-то их договоренности. Конечно, это было грамотно сыграно полковником: вроде и ничего не сказал, но успел намекнуть на нечто значительное. А вы, генералы, теперь думайте.
С Грязновым полковник как поздоровался при встрече, так и попрощался только сухим кивком. А Вячеслав Иванович даже не встал со стула: как сел верхом, так и не поднимался. И руки из карманов брюк не вынимал, чтоб не протягивать самому и посетителю не давать повода. Тоже кивнул в ответ и, дождавшись, когда дверь закрылась, негромко сказал, как бы самому себе:
— Вот прохиндей! Земля таких не видела. Ну жук! Куда тебе до него, Федя!
— Зря ты, Славка, нормальный мужик, — вступился Фролов. — А что касается ситуации…
— Да пошел он на хрен, обсуждать еще всякое дерьмо! Ну что, перекусим? Или как? Может, у вас уже другие планы? — Грязнов, хитро прищурившись, глянул на Федора.
— Сам же обещал, а теперь на попятный? — сделал вид, что готов обидеться, Фролов.
— Ну раз обещал, тогда какой разговор, — сказал Грязнов, вставая. — Поехали в «Пушкинъ», там рыбка вкусная и твердый знак в конце.
— А твердый знак при чем? — усмехнулся Турецкий.
— А чтоб крепче было!..
…Поздно вечером, можно сказать, почти ночью состоялся такой диалог.
— Не говори мне, Саня, не спорь, не убеждай! Жук — он и есть жук, жучара! Но при этом у него есть отчасти реабилитирующий его фактор. Он отлично понимает, кто он есть на самом деле. А жук, который знает уже, что он жук и жучара, в некоторой степени может считаться… как это?
— Не понимаю, о чем ты? — пытался утихомирить Грязнова Турецкий. — Ну и пусть себе жужжит, если он жук. Им положено…
— Нет, но ты заметил, как он это делает, а? Ну я тебе доложу, ай-я-яй!..
Грязнов с Фроловым надрались в «Пушкине» — пусть и не до потери морального облика, но прилично. И тут же затеяли спор о том, насколько основательно прогнила правоохранительная система, а также о том, что ее еще держит на плаву и сколько времени это может продолжаться. Примерами они оперировали такими, что, окажись поблизости кто-нибудь из тех, кто понимал бы толк в обсуждаемом вопросе, наверняка решил бы, что попал в компанию злостных диссидентов, для которых вообще нет на белом свете ничего святого…
Спор они свой так и не закончили, поскольку обозначенные персональные позиции почти не различались между собой.
По Фролову, все выходило плохо и гнило. Но тем не менее во всем этом дерьме каждый может изыскать свою собственную возможность заработать на жизнь, не столько даже благодаря, сколько вопреки всему, что характерно как для нынешнего времени, так и для истинно русского характера вообще. Мол, нам, чем труднее, тем забавнее. Не такое переживали, не помрем и теперь. А лучше совсем плюнуть на все, и позаботиться о своем здоровье, потому что никто другой тебе больше не поможет.
А по Грязнову, все в стране не просто плохо, а совсем безнадежно — и с политической волей, и с экономикой, и с общественной моралью, в связи с чем у населения растет чувство протеста, которое и приведет в конечном счете… Куда? А куда мы все идем? Вот туда и приведет, стало быть. И это вовсе не большевистский синдром — чем хуже, тем лучше! — а неотвратимая логика постсоветского бытия.
