— Моему бы учиться хотя бы на тройки, — сказала мать учителю. — У нас есть хорошие знакомства, и мы его как-нибудь в вуз устроим. Только бы аттестат получил…
— А он об этом знает? — спросил Сергей Дмитриевич. — О хороших знакомствах вы ему говорили?
— Ну как же? — удивилась мать. — Конечно, знает. — Сколько раз ему говорила: ты уж хоть как-нибудь аттестат получи…
— Вот он и учится не на тройки даже, а на двойки, — сказал Сергей Дмитриевич. — Зачем ему учиться, если можно устроиться и так, по знакомству, если сами родители убеждают его в том, что можно не поступать в вуз, а прокрасться, можно взять не трудом, не знаниями, а ловкостью рук… Ведь это гадко, поймите!
Мать пришла к директору школы с жалобой на учителя.
Чересчур он у вас принципиальный, — сказала она с негодованием.
Григорий Савельевич задержался в учительской не без умысла. Все собрались в кабинете физики и слушали лекцию о воспитании детей в семье, но это ведь — для родителей. А он, Григорий Савельевич, учитель математики, при чем? Что ему там делать?
Раздался стук в дверь.
— Войдите!
Вошла мать ученика и спросила классную воспитательницу шестого-б класса.
— Здесь, как вы видите, ее нет, — сказал Григорий Савельевич, — и вряд ли вы скоро ее дождетесь.
Он не прочь был поговорить с матерью.
— Как фамилия вашего мальчика?… А, знаю, знаю… Плохой, очень плохой мальчик…
— Сказал он это спокойно, даже без особой укоризны.
Но у этой матери был только один мальчик. И у нее сразу стало такое лицо, будто ее ударили. Она не спорила. Она только спросила — что же ей делать?
— Не знаю, не знаю, — ответил учитель. — Не знаю… Но мальчик плохой, всем мешает.
Мать смиренно сказала, что она работает уборщицей, что образование у нее маленькое; может, учитель посоветует, поможет… Может быть, он не откажется…
Он отказался. Он действительно не знал, что же посоветовать матери.
— Не знаю, не знаю…
И мать вышла из учительской, пожелав учителю всего хорошего и сказав ему: спасибо!
Нет, она не похожа на чеховского Беликова, на человека в футляре. Она ни за что летом не возьмет с собой зонт, не наденет калоши. Летом должно быть тепло и сухо.
Если погода хмурится, это — ошибка, исключение из правила.
Такое бывает, но с этим нельзя считаться.
Осенью зато, даже в солнечный день, она обязательно берет с собой зонт. Осенью должны выпадать осадки. Должны!
Когда во время прогулки одна девочка в восторге закричала: «Мария Емельяновна, смотрите, как много солнца!..» — учительница ей сделала замечание:
— Во-первых, так не говорят, а во-вторых — солнца самое обыкновенное количество… Ровно столько, сколько должно быть в это время года!..
В другой раз, в учительской, она говорила, глубоко убежденная в своей правоте:
— Меня нисколько не интересует то, что невозможно проверить, например — чувства детей. Меня интересуют их знания… Знает или не знает? А всё остальное — лирика…
Она против лирики.
Однажды я услышал рассказ об одном известном и весьма почитаемом докторе медицинских наук, который, экзаменуя студентов, вдруг упал в обморок. Закрыл глаза, запрокинул голову, — худо человеку! Студенты засуетились, забегали. А экзамен-то был как раз об оказании скорой помощи.
Вдруг профессор выпрямился, строго и весело посмотрел на экзаменующихся и сказал:
— Убирайтесь вы все! Я уже умер!.. Четыре минуты прошло, а вы всё бегаете, помощи оказать не можете!..
Чудачество?
Возможно.
Но какое хорошее стремление проверить не только формальные знания, но и умение воспользоваться ими на практике, в жизни.
И в школе иногда сталкиваешься с тем, что ученик прекрасно рассказывает о благородных идеях Герцена, Чернышевского, а затем совершает поступки, далекие от благородства.
Нельзя снизить оценку, — ведь урок выучил, знает. Знает ли?
В сочинении на выпускном экзамене ученик написал, что вот у него над кроватью висят портреты краснодонцев, героев «Молодой гвардии», он смотрит на них как только проснется, старается быть похожим на них… Сочинение было написано отлично, очень грамотно, даже с блеском… Но всё же один из учителей вспомнил, что он был у этого ученика и никаких портретов краснодонцев над кроватью не видел, был совсем недавно…
— Фальшивка, — сказал учитель. — Не висят у него над кроватью портреты краснодонцев…
— Никакой фальшивки, — не согласился с ним другой учитель. — Ведь он писал сочинение, а не автобиографию.
Прозвучало как будто убедительно.
В самом деле, ведь — сочинение!
А я, присутствуя при этом споре, вспомнил чудачество профессора, не подписавшего зачета студентам, которые знали всё по учебнику, но сплоховали на практике, в жизни не сумели. Надо уметь — в жизни!
Мне хотелось бы, чтобы высокие чувства не сочинялись.
Мне тоже чем-то претило сочинение выпускника, хотя формально он и имел право так писать.
— Вы всегда были чудаком, — сказал второй учитель первому. — Вы ищете во всем точного соответствия…