Нам не следует тут особо обращать внимание на несколько «прямолинейный» язык. Мы должны все время выискивать скрытый смысл, который состоит в том, что Данте один не может найти свой собственный путь через людские страдания. Ему нужен не просто устойчивый миф, который дает ему Вергилий, а такой миф, который он был бы способен полностью впитать в себя и использовать для своих целей. У проводника и путника не могут быть противоречащие друг другу цели или принципиально разные – с точки зрения культуры – мифы. Точно так же, будучи метафорическим Богом-отцом и Богом-сыном, психотерапевт парадоксальным образом должен оставаться простым и скромным другом, которому можно довериться.
Однако в один из критических моментов повествования Вергилий успокаивает своего друга. В более позднем эпизоде, когда Данте охвачен искренней и глубочайшей тревогой-тоской, он призывает:
На что Вергилий отвечает:
Такого рода утешение оставляет за пациентом ответственность за прохождение пути, не перехватывая ее у него. В своей собственной работе я доходил до схожих с этим стадий, когда пациент ужасно боится двигаться дальше из-за того, что он окажется более не способен вернуться назад или что я брошу его. В подобных случаях я могу сказать: «Я буду рад работать с вами до тех пор, пока это будет вам помогать». Так делается акцент на то, что я ориентируюсь в большей мере на активную помощь, а не на пассивность (что всегда является соблазном) или застой. Читая «Ад», впечатляешься тем, как держится Вергилий. Данте описывает это так: с его «улыбкой одобренья».
Начиная свое путешествие, они на время останавливаются в преддверии ада, там до них доносятся крики страданий тех, кто при жизни не отличался ни особой добродетелью, ни злодейством, а просто жил исключительно для себя. Это также те изгои, парии, которые не приняли ничью сторону во время неповиновения ангелов. С точки зрения современной психологии таких оппортунистов можно назвать «хорошо приспособившимися к жизни» – они всегда знают, как уклониться от проблем и неприятностей! Но Данте рассматривает их как грешников, у которых всегда «хата с краю». В результате они вроде теперь и не совсем в аду, но и не вне его. Джон Чиарди (John Ciardi) поэтому аттестует их следующим образом: «Навечно обреченные быть “непонятно кем”, они бесконечно мечутся в погоне за развевающимся знаменем, куда-то мчащимся перед ними сквозь наполненный пылью воздух; в этих метаниях их постоянно преследуют рои ос и шершней, которые жалят их, и при этом с них потоками льется кровь». Ад у Данте – место, где действует закон символического воздаяния: так как все эти оппортунисты не приняли ничью сторону, для них нигде и никогда не найдется какого-либо места. Чиарди отмечает: «Так как суть их греховности заключалась во тьме, то они и мечутся во тьме. Так как их преследует их собственное чувство вины, то они и преследуемы тучами ос и шершней»[132].
Чрезвычайно интересно отметить, что в классической литературе, будь то у Данте, или Софокла, или Шекспира, не встречается никакого сочувствия к сентиментальному или поверхностному представлению о
