Взывая к мифу полностью

Именно в этот момент мы обычно впервые встречаемся с людьми такого типа на психотерапевтических сеансах. Ибсен не случайно приводит своего героя в сумасшедший дом. Мы почти слышим треск деревянных досок, когда рушится здание мифа Пера Гюнта. По его собственным словам, вся его жизнь до этой минуты была «баснями, враньем, похвальбой». Состояние отчаяния, характеризуемое осознанием того, что у него нет никакого собственного «Я», нет ядра личности, очень похоже на дезинтеграцию отношений между «Я» и миром при шизофрении. Переживания, связанные с этим, ужасны, а тот факт, что каждый из нас в своей жизни в какой-то мере испытывает что-то похожее, не делают это отчаяние менее ужасающим.

В конце концов Пер Гюнт выходит из своей спячки перед лицом того факта, что он вовсе не хозяин самому себе. Он понимает, что кто-то может сказать и ему что-то типа: «Бросайся в Нил и утопись», а он, вероятно, именно так и сделает. Это состояние отчаяния и опустошенности Тиллих называет буквально страхом небытия.

Зрелище довольно жалкое – мы же помним полного энергии Пера в начале драмы. Сейчас же перед нами только внешняя оболочка человека, внутри у него нет ничего, а ведь когда-то ему мечталось, что он «обреченный на величие, человек верхом на коне с сияющей серебром гривой и золотыми подковами, за ним вьется мантия из алого шелка». А сейчас перед нами жалкий труп того мифа, который никогда и не был реальностью!

После сцены осознания своего отчаяния мы видим Пера на корабле, который плывет обратно в Норвегию. Узнав о бедности моряков, которые находятся с ним на судне, Пер внезапно порывается дать им денег – это первое за все время проявление в нем по-настоящему щедрого отклика в ответ на нужду других людей. Однако затем он узнает, что у всех этих моряков есть жены и дети, которые ждут их дома, в то время как «старого Пера никто здесь не ждет». Пера охватывают злость и зависть, он рыдает по потерянному времени:

Проблема злости чрезвычайно интересна тем, что она вызывает в нем жгучую ненависть, агрессию и желание уничтожить те человеческие узы, которые связывают этих моряков с их близкими; он хочет, чтобы вся их любовь пошла прахом. Этот всплеск ненависти и агрессии, направленных на людей, не сделавших ему ничего плохого, может показаться странным. Но по крайней мере эта вспышка неподдельная; эти испытываемые Пером Гюнтом эмоции впервые за всю пьесу сильны и искренни. Гнев говорит нам, что Пер Гюнт, по крайней мере, способен хоть на какие-то непосредственные чувства.

Подобные проявления часто происходят с нашими пациентами, когда они обращаются к психотерапевтам на такой стадии отчаяния и опустошенности. Поначалу в них поднимается поразительно большая волна злобы и зависти (часто принимающая замысловатую циничную форму), направленная на любовь и счастье других людей. Совершенно очевидно, что нет никакого смысла рассуждать с такими пациентами о моральности или аморальности этого. Они переполнены завистью и злостью; они уверены, что их обманули, и не имеет значения, кто был виноват в этом. Если мы начнем морализировать, то это будет не только неэффективно и неконструктивно, но и неверно в более важном аспекте: зависть и злость пациента являются отправными точками для достижения чего-то позитивного, чем-то, что можно конструктивно использовать. Во-первых, эти эмоции являются искренними; во-вторых, они сильны. И в драме Пера Гюнта по мере ее развития, и во многих примерах с нашими пациентами злость и зависть оказываются прелюдией к другим, более конструктивным эмоциям; злость и зависть дают личностям типа Пера Гюнта такую силу, которой они до этого никогда не обладали. При работе с пациентами определенное время мы приходим к самому наиважнейшему вопросу: что ты сам должен сделать, если тебя никто не ждет дома?

Конечно же, внутреннее отчаяние Пера Гюнта связано именно с его убежденностью в том, что его никто не ждет дома с горящей свечой на столе. Это отчаяние является производным от его противоречивых субъективных внутренних установок, и оно затем проецируется в окружающий его мир. Объективно дело обстоит не совсем так: его все-таки кое-кто ждет, а именно Сольвейг, причем интуитивно он чувствует это[152]. Но сознание Пера Гюнта отвергает этот факт, он не может «принять принятие» (если использовать емкую фразу Пауля Тиллиха).