There' ll be the breaking of the ancient Western code…[1]
Справа от Бориса Марленовича, надежно скрытого черными очками и париком, сидели двое пассажиров, которые начали доставать его своим беспредметно-претенциозным базаром еще до взлета. Говорили они громко, не стесняясь окружающих, словно сидели в салоне первого класса одни. Точнее, говорил в основном один из них, плешиво-бородатенький и счастливо-пьяный, похожий на эйфорического Ильича после открытия немецкой кредитной линии. Другой, напоминающий что-то среднее между Черномырдиным и большой медведицей, помалкивал, перебирая большую связку тамагочи, висевшую у него на руке наподобие четок – там была целая виртуальная птицефабрика, и кормить электронных цыплят приходилось довольно часто. По этой связке Борис Марленович сразу вычислил хозяйственника старой советской школы. А вот с его говорливым спутником ясности не было никакой, и это раздражало Бориса Марленовича, потому что он привык понимать все сразу.
– Русский народ, – вещал этот непонятный, кося хитро-пьяным глазом по салону, – никогда не знал свободы. Не познал он ее и сейчас. Нормальное состояние России – это заморозки. И вся ее история заключается в том, что она рывками движется от одной оттепели к другой, все время стремясь к свободе и каждый раз промахиваясь. Зато когда выпадает оттепель, ее сразу чувствуешь. Дело тут не в политике и не в экономике – это все туфта, как закажешь, так тебе аналитики и напишут. Просто что-то появляется в воздухе, и на некоторое время становится легче дышать. Нам повезло – была «горбачевская оттепель». Подышали немного перед олигархатной революцией. А следующей оттепели теперь лет тридцать ждать. Если не сто.
– Ну ты все-таки не очень, – тихо отвечал второй.
– Нет-с, Павел Сергеич, на нашем веку будет главным образом Советская власть с публичными домами и игорными заведениями. Вонять, короче, будет как при Брежневе. Уже сейчас пованивает. В любом месте, где плотность наворованных денег на квадратный метр превышает санитарную норму… Стоит ли удивляться, что люди, которые не могут жить по этим гнусным правилам, берутся за оружие?
Такого Борис Марленович не вынес.
– Слушай, – сказал он, поворачиваясь к Ильичу, – если у тебя нос такой чувствительный, так чего ты «Дельтой» летишь, да еще первым классом? Летел бы себе «Аэрофлотом». В багажном отделении.
Ильич вздрогнул и расплескал немного водки из пластикового стаканчика, который держал в руке. Посмотрев на Бориса Марленовича, он пару секунд соображал, что бы ответить.
– Вот, – сказал он наконец. – Типичный правый радикал. Вы ведь правый радикал, признайтесь?
Борис Марленович уже раскаялся, что влез в разговор.
– У меня твои правые радикалы в приемной сидят, – сказал он. – Которые еще в осадок не выпали. И левые радикалы тоже сидят. Правые справа сидят, а левые слева. Понял? А теперь помолчи, лысый. Мне выспаться надо.
– Ты чего, крутой, да? – включился в беседу хозяйственник, наведя на Бориса Марленовича два тяжелых глаза. – Крутой, как Эльбрус? Я таких много повидал. Где вот только они теперь…
– Во-во, – поддакнул лысый. – Если ты такой ваще вертикальный, чего ты не на собственном «Боинге» летишь?
Борис Марленович покачал головой. Он мог бы, конечно, сказать, что у него не «Боинг», как у какого-нибудь пошлого араба, а нормальный «А-320», на котором сейчас как раз меняют правый двигатель, но собеседники вряд ли того стоили. Тем более, что к ним уже шли по проходу – двое от кабины пилота и трое со стороны хвоста. Борис Марленович увидел, как один из подошедших снял с руки у хозяйственника связку тамагочи, а другой быстро и аккуратно разогнул пальцы Ильича, вынимая из них папочку, которую тот прижал к груди. От неожиданности двое не сопротивлялись. Смотреть на это было тяжко, и Борис Марленович отвернулся к окну. До него долетали обрывки тихого разговора. Потом что-то взволнованно залопотала по-английски стюардесса.
– Да они сами хотят пересесть, – объяснял ей один из подошедших, – добровольно. Да, да. Хотят ближе к хвосту. Они суеверные. Считают, что там безопаснее… А я перевожу.
– Тихо, сука… – негромко сказал другой переводчик.
Борис Марленович наморщился, надел наушники и стал слушать Вивальди. Ажурные тучи внизу были неправдоподобно красивы, и Борис Марленович представил себе, что музыка в наушниках возникает оттого, что крохотная тень самолета скользит по застывшим белым холмам и ущельям, как игла по звуковой дорожке. Через несколько минут его вежливо тронули за локоть. Отвернувшись от иллюминатора, Борис Марленович увидел, что беспокойных соседей рядом уже нет.
– Личности установили, – сказал референт. – Лысый – Валентин Западво, адвокат Буранчика. Он, я так полагаю, речь перед жюри репетировал. У него такая стратегия защиты, что Буранчик – жертва культурно-климатической парадигмы, трагически заблудившаяся в поисках identity.
