В этом "авиационном" романе, который можно считать продолжением "125 RUS", затрагивается иная проблематика – социальное неравенство. Основа сюжета – мезальянс двух бортпроводников (обеспеченная "автомобильный ферзь" сестра Аякса из предыдущего романа и ее возлюбленный – выходец из "низов", экс-заводской рабочий Дантес), представителей разных классов, сословий и мировоззрений. История любви, перипетии которой приводят к пренебрежению общественным мнением и добровольной изоляции от социума, оборачивается абсурдной трагикомедией, "действительно большой небесной катастрофой с капитальным разломом фюзеляжа" и другими ироничными последствиями.Декорации в тексте играют также немаловажную роль: это и гротескная европейская авиакомпания "Schmerz und Angst" (нем. "Боль и Страх"), в которой работают персонажи, и шпиль Кафедрального Собора – "игла для неба", и хичкоковский поселок "Черные Сады", и шлагбаумы, в чьи деревянные объятия так стремятся автомобили. Отношение к профессии тоже обыгрывается с диаметрально противоположных точек зрения: это интересная и в прямом смысле слова возвышенная сфера деятельности с одной стороны, и "Каменоломня" – с другой. Вводные тексты и здесь становятся так называемыми "уликами", особенно когда речь заходит о криминальных происшествиях: это и смс-сообщения, и "говорящие" эпиграфы, и, конечно же, газета "X-Avia", которую читают все люди, чье место работы – аэропорт.
УДК 82
ББК 84
Ефименко А. О.
«X-AVIA» – М.: «ИРИС ГРУПП», 2011, – 226 с.
ISBN 978-5-452-00179-9
УДК 82 ББК 84 ISBN 978-5-452-00179-9
Иллюстрации Тетки Аиды
© Ефименко А. О., 2011
© Издательство ООО «ИРИС ГРУПП», 2011
Все события и персонажи данного текста выдуманы автором. Любое сходство с реально существующими либо существовавшими людьми является случайным.
«Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
Вот арфа золотая:
Пускай персты твои, промчавшися по ней,
Пробудят в струнах звуки рая.
И если не навек надежды рок унес, -
Они в груди моей проснутся,
И если есть в очах застывших капля слез -
Они растают и прольются.
Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец.
Мне тягостны веселья звуки!
Я говорю тебе: я слез хочу, певец,
Иль разорвется грудь от муки.
Страданьями была упитана она,
Томилась долго и безмолвно;
И грозный час настал – теперь она полна,
Как кубок смерти, яда полный.
(Д.Г.Байрон)
Да, плевать. Черт, именно так. Пишу и пишу, и буду, пока это – да, вы уже угадали, может быть, – пока это выносит мне мозг. В пережитках прошлого и постепенно затвердевающей чешуе будущего, в годовых зарубках на дереве, в этих возрастных кольцах, что делают меня все жестче и жестче, когда все надеялись скруглить острые углы жизненным опытом, когда все надеялись скруглить мои выпирающие отовсюду обтянутые кожей острые кости, когда все надеялись на авось, а я разоралась в коридоре: «Кто же будет думать об угрозе экологической катастрофы?» – эй вы, я-то хоть стараюсь не быть сволочью: выключаю воду, когда чищу зубы, доношу пустую коробочку из-под сигарет до урны, жертвую на благотворительность, я пытаюсь не быть скотиной, fucking hell!
А они, блаженные, веруют. До сих пор, подумать только. Оу йес, и это тоже выносит мне мозг. С гайкой на безымянном, они ходят в церковь, златая цепь на шее со знаком зодиака, они пекут пироги и отбеливают зубы содой с перекисью водорода, они водят крутые тачки, я знаю, они водят круглые, как бильярдный шар, лаковые тачки, седаны. Чак Паланик разрушил им иллюзии, но заложенный генетически религиозный фетишизм пока что держит их на плаву. Они верят в своего Бога, никакой пощады, никакой пощады. Никакого творожка до пасхальных яичек, ни-ни, никакой пощады. Мои музыкальные пальцы скрипели и хрустели без творожка, никакой пощады! Клейкая лента для мух на потолке гастронома тянулась к липкому полу, пока они стояли в очереди за продуктами. Аякс, я нормально теперь питаюсь. Аякс, я в порядке. Аякс, я все знаю.