И что плохого я ей сделал? Сексуальные пухлые щёчки, хорошая фигура – и такой злой взгляд, такой злой рот. Рыж говорила, что она другая. И сейчас успела шепнуть, что я Ане не нравлюсь – не внешне, не внутренне – просто "у меня непонятные намерения в непонятном месте с её лучшей подругой". Она переживает, кусает губы, печально смотрит себе под ноги и тяжело вздыхает каждый раз, когда Рыж смеётся.
Мы просто прогуливались, ели мороженое (Рыж – Джону: "Папа! Ну купи! Я хочу хрустящий рожок и много счастья"), Джон всё—таки успел прокатить Рыжа несколько метров на своих крепких плечах, когда впереди показался Рижский вокзал. Рыж и Аня хотели ехать домой на метро, я доказывал им, что на электричке будет быстрее – стоит только дойти до "Рижской" (платформы).
Аня миллион раз переспросила, каким образом мы планируем добраться; я терпеливо объяснял; вроде как убедилась, что я не маньяк и что в район Коровинского шоссе (дом Рыжа, дом Ани) можно легко и быстро добраться, сойдя с электрички на платформе "Моссельмаш". Рыж об этом догадывалась, но не пользовалась этим маршрутом ("Не знаю..теперь ты мне всё показал"), Аня, судя по кислой улыбке, предпочитала мартини и заднее сиденье мерседеса. Но на метро она тоже согласна.
Сев в электричку, через десять минут мы уже были на "Моссельмаше" – жуткий шум "горки", с помощью которой формируют товарные составы, заглушал все остальные звуки. Шум тормозных колодок, шум соединяющейся сцепки, отчётливая мелодия рельсовых стыков. Преодолев длинную и сложную систему лестниц, мы оказались во дворах, сквозь которые пошли к дому Рыжа. Дойдя до него, мы попрощались с Аней и с сообщением в черновиках её телефона, в котором был написан мой домашний адрес. Аня, так что в итоге – ты нашла на карте мой сорок шестой?
Рыж вошла в подъезд, предоставив меня и Джона самим себе на какие—нибудь пятнадцать минут. Сидеть не хотелось – мы смотрели вокруг, не отличая одну белую панельную девятиэтажку от другой, не различая одинаково обосранных лавок, не видя лиц одинаково одетых детей, играющих в подобие футбола и краем уха ловящих одинаковое, слипшееся в одно большое из нескольких поменьше, слово "бля" от неразличимо синих местных гопников, рассевшихся на небольшой трибуне.
Рыж вышла, улыбаясь и застёгивая на ходу средних размеров аккуратную спортивную сумку.
– Я готова! Можем идти. – Рыж, а у вас здесь есть какой—нибудь магазин? – Да, пойдём прямо, вот туда. Я тоже проголодалась.
Улица неприветливая – из—за жутких пятиэтажек, наполовину уже выселенных, наполовину разграбленных и занятых бомжами. Какие—то дома скрываются в густой листве деревьев, а какие—то выглядывают окнами прямо на тротуар. И там, где ещё есть жизнь, именно на жизнь это не похоже – голый по пояс мужик с усами сантехника из порнухи семидесятых годов и лысеющей шевелюрой смотрит телевизор и нервно дёргается; женщина средних лет курит в окно на втором этаже и оттуда же с наслаждением поплёвывает вниз; пьяные крики; на балконе "гуляет" ребёнок в коляске, а этажом ниже точно на таком же балконе стоит неподвижно кокер—спаниель и беззвучно открывает пасть. Экскаватор ровняет участок, на котором был один из тех печальных домов; видны куски стен с обоями в голубой цветок.
Супермаркет "Ням—ням". "Parmalat" и различные слойки – сегодня пусть будет с малиной. Рыж берёт воду, маленькую шоколадку и йогурт. Мы расплачиваемся и выходим. Странная радость накатывает волнами. В сумерках район уже не кажется недружелюбным, а зелёные глаза Рыжа кажутся большими и круглыми – как от удивления или потому что она кто—то типа Сейлор Мун, хоть Рыжу это сравнение и не нравится.
Мы идём втроём в одну линию – Рыж посередине, я и Джон по краям. Я беру её за руку, мне тепло и приятно. Вполоборота она смотрит на меня и отдаёт свою сумку.
– Рыж устала её нести.
Я вешаю сумку на плечо, достаю очередную сигарету и пытаюсь прикурить, уворачиваясь от слов Рыжа о том, что "это фу!", и от взмахов её руки – она пытается выбить зажигалку из моего кулака. Справившись и с Рыжем, и с сигаретой, я отдаю зажигалку Джону, а от него она отправляется к Рыжу – она тоже прикуривает, повторяет "это фу!", спрашивает, нравятся ли мне курящие женщины и, не дождавшись моего ответа, констатирует:
– Уверена, что нравятся. Не все, но одна точно.
Запах деревянных шпал (хорошо, что их не везде пока ещё поменяли на бетонные) впитал в себя всю жару этого почти ушедшего дня, чтобы теперь рассказывать истории с истекающим сроком годности – к рассвету запах рассеется или будет не так чётко различим в общем потоке.
– Я люблю этот запах, Рэ. Когда ветер дует с запада и когда на улице тепло, я открываю окна и вдыхаю его, наполняю им комнаты, будто стараюсь задержать его как можно дольше, пропитать им пол, потолок и стены. Это запах дома, моего дома, Рэ. Если я долго не могу почувствовать этот запах, я начинаю скучать и мне становится грустно. Но теперь мне кажется, что так пахнешь и ты.
Через две электрички, одну пересадку и одну поездку на такси мы будем в ******.
