До нас добрался Шамсутдинов, бывший стерлитамакский комиссар промышленности. Во время наступления белочехов он не успел уйти с отрядом и был посажен в тюрьму. Потом ночью целую толпу арестованных отвели за город на коровье кладбище и расстреляли. В темноте Шамсутдинова ранили то ли стреляли плохо, то ли напились накануне. Он уполз и, переправившись через Белую, схоронился в башкирской деревне. А командовали казнями те же: аптекарский сынок Шнейдерман, Пылаев, Юсов.
Трибунал постановил расстрелять всех заложников. Следственная комиссия выяснила, что заложники – а мы с ними еще цацкались! – имели связи с белыми, даже передавали им сведения, а помогал им кто-то из военспецов, но кто, выяснить не смогли, потому что Штамберг, узнав, что их приговорили к расстрелу, бежал. Остальных расстреляли.
Вечером виделся с Сашей. В первую же ночь после выхода из Богоявленска на обоз с ранеными напали казаки и зарубили сестру милосердия большевичку Настю Калугину. Саша в это время была у богоявленцев, помогала перевязывать раненых и из своего браунинга застрелила одного из белых. Об этом она рассказывала совершенно спокойно.
Дела у нас неважные: кажется, мы попали в мешок, нас зажали со всех сторон. Блюхер решил форсировать реку Сим и прорываться в сторону Уфы. Заходил озабоченный Иван Степанович и говорил, что судьба армии, судьба десяти тысяч людей решается сейчас.
– Кому будем молиться, Андрей Сергеевич, господу или Марксу?
– Не знаю, по таким сложным вопросам нужно справляться у Боровского.
– Боровский арестован. Его подозревают в организации побега и связях с дутовцами.
– Не может быть!
– Мне что-то тоже не верится, хотя… – не договорив, Иван Степанович досадливо махнул рукой.
– Самое страшное в этой войне то, что русские убивают русских. Представьте себе сиамских близнецов и вообразите, что они начали душить друг друга. Кто бы ни победил, в конце концов погибнут оба. Это и есть междоусобица. Я уважаю большевиков и честно служу им, но когда-нибудь, в самую трудную минуту истории, России может не хватить именно тех тысяч душ, которые погибли в братоубийственной войне…
Калманов, сидевший рядом, старался не глядеть на Боровского, чтобы не выдать раздражение и брезгливость.
– И вообще, – продолжал Боровский, – чем дальше я иду с большевиками, тем все тверже и глубже, знаете ли, убеждаюсь: они единственные, кто может вернуть России ее былое величие. Вот только эта кровь…
– Тут ничего не поделаешь. Но вы уверены, что Блюхер вам доверяет? По-моему, они очень хорошо помнят ту историю с договором! поинтересовался Калманов.
– Н-не думаю… Во всяком случае, я этого не замечаю…
– А вы присмотритесь! Но даже если мы дойдем вместе с Блюхером, что называется, до победного конца, нужны ли мы будем им потом, не превратимся ли в тот самый прах старого мира, который они просто-напросто отряхнут со своих ног…
– Все возможно. И Робеспьера обезглавила та же самая гильотина, на которую "неподкупный" отправлял врагов Революции! Хотите, я прочитаю стихи?
– Пожалуйста. Владимирцев рассказывал, что у вас хорошие вирши получаются!
– Калманов, если вы не знаете значения слова "вирши", никогда не употребляйте его. В противном случае настоящий поэт – не я, разумеется, может от обиды поколотить вас…
– Ну, извините…
– Я вас прощаю! – Боровский откинулся на стуле, глубоко вздохнул, несколько раз провел ладонями по лицу, словно стирая мутное оцепенение, и продолжил: – Я совершенно случайно стал свидетелем спора одного стерлитамакского комиссара с ясновидящим – знаете, эдаким нестеровским пустынником. Старик, по-моему, – обычный проходимец, но занятный… И спор у них вышел занятный, я бы даже сказал: диспут. Раньше ведь как соберутся двое русских, так о боге спорят… А эти, представьте себе, о мировой революции рассуждали… Впрочем, объяснений требуют только плохие стихи… Слушайте:
Был прорицатель сморщен, стар,
В пещеру втиснут.
Был молод, дерзок комиссар,
И вышел диспут…
– Мы революции врагов
Разгоним стаю.
Не будет больше бедняков…
– Я это знаю.
– Мы всех накормим,
Наш набат весь мир разбудит.
Жизнь станет краше во сто крат!
– Все так и будет…
Поднимет чудо-города,
Всех звонниц выше,
Страна свободного труда…
– Я это вижу.
– Да ты, старик, и впрямь пророк!
Тогда скажи мне:
Как я умру, какой мне срок
Отпущен жизнью?
Ты не молчи – я устою:
За дело наше
Я смерть готов принять в бою,
Под пыткой вражьей.
Пусть страшен будет мой конец,
А все же – светел.
Не бойся, говори, отец.
Он не ответил…
Закончив чтение, Боровский обхватил голову руками и тихонько засмеялся. Калманов выдержал вежливую, вдумчивую паузу, какую обычно делают люди, не разбирающиеся в стихах, но не желающие обидеть поэта, и заговорил с усмешкой:
– Чем закончит ваш комиссар и мы сами, я, конечно, не знаю. Не пророк-с, но вот что завтра ночью шлепнут заложников – это точно. Имеется приговор трибунала.
– Жаль. Штамберга я знал еще с гимназии. Схожу попрощаюсь…
Калманов вздрогнул, с трудом выдержал паузу и совершенно равнодушным голосом бросил:
