Сначала она робко взяла на кисточку небольшое количество самой темной краски из всех зеленых, аккуратно, боясь выйти за линии, нанесла ее на рисунок. Яркий след остался там, где и было нужно. И процесс захватил Айри.
Работать с цветом было очень интересно: разбирать его, изучать переходы, раскладывать на составляющие ту яркую картинку, которую видели глаза, чтобы повторить ее на холсте. Кеймрон подсказывал, порой что-то подправлял, указывая на ошибки, и так постепенно они раскрасили танцовщицу.
— Как здорово, — выдохнула Айри.
Они стояли, обнявшись, перед картиной, и это напомнило о прогулке в замке среди портретов герцогов Монмери. Вновь они были наедине, и казалось, что в целом мире нет никого, кроме них и их желаний.
— Знаешь, оказывается, есть столько всего, что мне хотелось бы попробовать сделать… В жизни так много всего, что я пропустила и хотела бы наверстать. Как думаешь, не поздно еще? — робко, с волнением спросила она.
— Конечно, нет. Никогда не поздно менять свою жизнь. И я рад, Айри. Я рад, что ты хочешь жить не только чувством долга. Знаешь, у меня тоже есть многое, что мне хотелось бы сделать. Сделать вместе с тобой. Но есть ли я в твоем будущем?
Она развернулась и заглянула в глаза Кеймрону, и почему-то в них было сомнение. Откуда оно взялось? Из-за ее неосторожных слов?
— Конечно. О чем ты? Я не вижу своего будущего без тебя, Кеймрон. Достаточно этих четырех лет разлуки, я не хочу опять расставаться.
Ее слова успокоили его, и Кеймрон улыбнулся, ярко, счастливо, так, что перехватило дыхание. Айри и не думала, что ее слова способны на такое. Ведь что она сказала? Всего лишь очевидную правду. Но неужели до этого Кеймрон сомневался? Ей было сложно представить подобное, ведь он всегда и во всем был уверен.
— Я тоже хочу сделать многое вместе с тобой, Кеймрон. И только с тобой. Мне не нужен никто, кроме тебя, — и она потянулась к нему.
— Мне тоже, Айри. Не нужен никто, кроме тебя, — выдохнул он ей в губы.
Вокруг резко пахло краской, трещали поленья в камине, и их тени сплелись на стене, слились в одну, неразрывную, неразлучную.
Испачканные в красках пальцы оставляли пятна на одежде, на обнаженной коже. Оранжевые и золотые блики огня переплетались с пятнами, превращая их тела в настоящую картину, в ожившую скульптуру любви и чувств.
Неразличимый, робкий шепот, тихие признания, короткий стон, долгие, бесконечные, кружившие голову поцелуи. Внутренний жар, что длинными, прерывистыми вздохами вырывался наружу, и прикосновения, которых было мало, мало, мало!
Вся жизнь существовала только здесь и сейчас, и не было ничего за пределами комнаты, нет, за пределами их прикосновений. Весь мир существовал только для них, они сами были целым миром, и им не нужно было ничего другого.
Дробный, тяжелый, частый стук подкованных сапог отвлек Айри и Кеймрона от работы. В кабинет ворвался дежурный, чуть не выбил дверь, споткнулся о порог, но удержался на ногах.
— Идите вниз! Быстрее! — сквозь свой обычный кашель пролаял он, не в силах добавить что-то еще.
Они переглянулись и поспешили на выход.
На площадке перед зданием стоял мужчина в пальто и с длинным белым шарфом на плечах, прикрывавшим висевшую у него табличку, на которой криво было нацарапано «Я — лендейлский палач». У него были совершенно пустые глаза и нож, приставленный к шее. Стоило им выйти на улицу, как он взмахнул им, словно играючи, и провел лезвием по коже.
Белый шарф окропился красным, а мужчина упал.
Шум, крики, визг, приказы — все слилось единой неразберихой.
Айри оглядывалась, пока не увидела карету с бело-синим гербом. Шторка на окошке качнулась, и возница дернул поводья.
Вновь все по привычному плану: доктору Отсону — тело, патрульным — поиск свидетелей, им — допрос, до хрипа, до пустоты в голове и душе. Потом — обобщение материалов, отчеты. Руки испачкались чернилами, а в стопках бумаг не было ничего полезного, кроме отмеченного в очередной раз присутствия у места убийства виконта Эльвентанио Нойтарга.
Айри наклонила голову, сжала ручку. Сколько еще это будет продолжаться? Сколько еще потребуется смертей, прежде чем они смогут доказать виновность Нио? Все эти смерти будут на совести у нее и у Кеймрона.
Ее размышлениям помешал барон Олден: он порывисто вошел, и лицо его выражало одновременно волнение и торжество.
— Тарлок арестован нашими людьми, мы получили записи о вложениях герцога Эклана и графа Нойтарга в «Золотую деву», — он сделал паузу, позволяя осознать услышанное, и глаза Кеймрона сверкнули. — И еще сегодня вечером Его Высочество собирается посетить свой загородный особняк.
— Хорошо. За ними всеми надо проследить. Я займусь этим, — кивнул он.
Кеймрон ушел куда-то звонить, кому-то отдавать приказы, договариваться, и вечером Айри сама закрыла кабинет. Когда она вышла на улицу, оглянулась с тревогой — ни кареты с гербом, ни Нио рядом не было видно. Но домой шла напряженной до крайности, постоянно оглядывалась, оборачивалась на каждый шорох, на цокот копыт.