— Мама, я пошел! — Легко выбросив свое тело из окопа, ринулся было бегом, но, сообразив, что делать это еще рано, торопливо зашагал по высокой вязкой траве в зыбкий туман, к высоте, впереди своих солдат. Что они все пойдут за ним, он не сомневался, это разумелось само собой. Боковым зрением отметил: земля, дрожащая от ударов снарядов, выпускала из окопов, будто из своего чрева, солдат. Густо, словно муравьи, они, казалось, медленно поднимались за ним. Под ложечкой горьковато посасывало, грудь залило туманным паром. Матвей прокричал «За Сталина, вперед!», не слыша собственного голоса, призывно замахал левой рукой, правой снимая с плеча новенький автомат, и зашагал, оглядываясь (все ли его видят?), впереди нескольких кучек солдат, забирая левее деревца, в разминированный проход. Ноги несли его упруго, легко разгребая частую вязь росистой травы. И все же он запомнил: сзади и правее — Давлетшин, Маслий, Деревянных, Самойлов, Чайковский, слева за ним — Гогия, Тихонков, Лосев… Гогия, пригнувшись, старался ужаться, не зная, куда девать свой рост, матово сверкнули его глаза, когда он мотнул головой. Давлетшин на что-то указал Маслию рукой.
Сквозь буханье снарядов, кряканье мин и осколочный визг вдруг зазвенела… «Калинка». Разудалая, с вызовом, мелодия песни тупой болью хлестнула Лосева в грудь, он растерялся, не понимая, откуда эдакое кощунство? Но, найдя глазами источник звуков, то заглушаемых, то вырывающихся, поразился, ему стало жутко, и он обругал Миколу Маслия: «Еретик!» А тот на виду всей роты, обнажив русую голову, небрежно набросил каску на сук, закинул автомат подальше за спину, чтобы не стучал по локтям, и, улучив шаг, продолжал выдувать из трофейной губной гармоники русскую «Калинку». Вихревая мелодия упрямо вторила то, что от нее хотел самовольный «барабанщик» — презрение к смерти. Гогия, грузно ступавший около, касался плеча Миколы рукой, когда тот замирал, чтобы перевести дух, и «Калинка» оживала на других нотах. Кто-то, сраженный, прокричал: «А-а-а! о-о!» Одни его сторонились, другие перешагивали через него, и все спешили по направлению, куда вела их «Калинка».
В низине роса еще гуще, трава выше. Идут — как в зеленой, заросшей водорослями воде. Мины «хыкают» тут, там, обдавая чесночным запахом немецкого тола. Среди солдат кто-то втягивает шею в плечи, кто-то приседает, но идут и идут — на сближение, чтобы у самых окопов прижаться к разрывам своих снарядов, а когда наши батареи перенесут огненный вал в глубину вражеской обороны, броском проскочить ряды разметанной колючей проволоки и ворваться в окопы. Поглощенный самим собой, сознанием своего значения и своей обязанности идти только вперед, Матвей уже утратил командирские качества. Его подталкивала, несла солдатская масса, и он старался вынестись вперед, как можно дальше, потому что иначе его обгонят, он сольется, растворится и потеряется в толпе, не выполнив своего назначения.
Подъем на бугор. Стена из земли и дыма уже рядом. Она не успевает оседать — новые ее глыбы, распыляясь, крошась, султанами с рваными верхушками дыбятся ввысь. Черно-огненный гребень, вот он — в каких-нибудь ста метрах. Туда, ближе к разрывам, как можно ближе! Земля метнулась под ноги, и Матвей залег перед рядами искореженной, разбросанной колючей проволоки.
И тут разом отвесная стена из земли и копоти пошатнулась, огненные языки пламени под ней пропали: артиллерия перенесла огонь дальше, приглашая пехоту начинать. Пехота поднялась плотно, густо, закарабкалась по склону торопливее. Матвей метнул себя еще вперед, упал в траву — дальше не пускала рассеченная, перемешанная с землей и травой сеть колючей проволоки; снизу, на фоне распадающейся дымной стены, все еще темной от земляной гари и пыли, сеть похожа на паутину, которая оплела небо.
В тот же миг из-за колючей сети — токот, обозленный, как лай цепняка, длинный токот крупнокалиберного пулемета, прямо по ушам. Разрывные пули с треском рвут землю, словно стараясь смести с нее, сковырнуть прижавшиеся к ней тела живых, теплых солдат, в мокрых до нитки гимнастерках. Пулемет рядом — пятнадцать метров. Матвей дал длинную очередь из автомата, еще, еще — туда, откуда вырывался рваными лоскутами огонь прямо по грудам залегших. Но немец бьет и бьет.
В двух шагах от Матвея рослый Чайковский будто зацепился за гребень бугра, свесив вытянутые над воронкой ноги. Налитые смертной тоской большие глаза, с кровяными взбухшими прожилками, вращались, ища помощи, выхода, спасения. Солдат знал: надо решаться, действовать — тогда шансов выжить больше, а в душе, во всем теле его орудовал страх. Но инстинкт воина в нем не был еще подавлен: бессознательно левой рукой оттолкнулся от земли, правой — с гранатой — успел замахнуться, будто хотел уцепиться за колючую проволоку и… сник, уронив голову на куст полыни, сделался еще длиннее, ворохнулся, словно поудобнее хотел уместиться на земле. В замешательстве, в душевном смятении он упустил какую-то секунду, когда пулеметчик ослабил пальцы на гашетке.
