— Вон и у него возьми, — показал на убитого штрафника. Иссечённую осколками — теперь уже неповинную — голову тот уронил на руки, а пальцы, прикипевшие к рукоятям трофейного пулемета, удерживали его на весу.
Когда после получаса артподготовки пушки внезапно передвинули огонь на вторые позиции, Денщиков, опустив бинокль, похвалил батарейцев:
— Молодцы!
Не раз его обводил вокруг пальца фон Эммирих: бывало, как только начальные снаряды приданных батальону батарей лягут по первой траншее и обозначат, что за обработкой окопов последует атака, барон отводит роты по ходам сообщений на задние позиции, оставляя лишь пулеметчиков, которые забиваются в «лисьи норы», устроенные на уровне дна самых глубоких траншей. Стоит русским Иванам подняться, как пехотинцы обратным путем возвращаются на свои места.
— Ну как, барон? Надевай заячьи обутки — ловить буду.
Денщиков поднял бинокль. Вот пушкари снова принялись за передовую. Вот пехота встала. Пошла. Споро идет. Вот залегла вблизи проволочных заграждений. Где цепи прошли, в беспорядке, в самых немыслимых позах, застыли светло-серые комочки. Чем выше к гребню возвышенности, тем их больше. Работают санитары, перебегая от одного к другому. А вот и Вера. Переворачивает какого-то великана, приникает ухом к гимнастерке. Бежит к следующему. Вот в просветах разрывов тянучего, резко-голубого дыма видно, как какой-то взвод роты Северова перелез через колючку и скрылся в окопах. За ним хлынули остальные.
— Чего возятся! Северов, милый, голову оторву! Ну, вперед! Брось ты эти траншеи — тарань свиньей! Клином… А, черт! Ленька, Северова!
Ленька, приподнявшись на носках, заорал в ухо капитану:
— Есть, есть связь!.. Не слыхать! — Принялся вызывать: — Алё! Алё! Чертова дюжина?! — Опять подскочил, закричал: — Нету связи! Нету!
— Заводи «ганса»! Пускай врезают выговор!
Ленька, с конопатым лицом, смешливыми озорными глазами, все бросил, как было, и пулей вылетел из блиндажа. Через полминуты он сидел за рулем рокочущего «ганса» — мощного трехколесного трофейного мотоцикла. Выскочивший вскоре комбат, в каске, с болтающимися биноклем и автоматом на груди, оседлал сзади Леньки «ганс», и тот с места рванулся вперед.
Вера вылезла из окопа с тремя санитарами, как только последних красноармейцев поглотил маслянистый туман. Первые раненые сами окликнули ее: «Сестра! Сестра!» На взгорье их прибавилось, и Вера поручала легкораненым, способным передвигаться, перевязывать тех, кто не мог обойтись без помощи. Спаривала, показывала, где развернулся санбат, и они, уже не торопясь, подбадривая друг друга, ковыляли туда сами. Один прыгал, опираясь на винтовку, как на костыль; другой, зажав глаза ладонью, ощупью шел на голоса; третий полз по-пластунски, волоча перебитые ноги… Тяжелых Вера обрабатывала сама, санитары валетом укладывали их на телегу, и повозочный натягивал вожжи. Она пропускала мимо ушей ругань чересчур нетерпеливых. Ее загорелые пальчики наматывали и крепили стираные бинты с привычной механической легкостью.
Она по-солдатски приучила себя ни о чем не думать в такие часы. И тот же живучий солдатский инстинкт самосохранения обостренно насторожил ее, когда она едва не оступилась в траншее, в которой несколько минут произошла рукопашная. Она расстегнула кобуру пистолета. Подумала и вынула свой ТТ, подарок комбата. Санитары сняли со спин карабины. Не часто, но бывало, что какой-нибудь фанатичный подранок притворится и огрызнется автоматной очередью. И было — пули пробивали и санитаров, и солдат из похоронной команды. Можно, конечно, подождать вот тех, что отстали, могильщиков. Да ну их! Вера осмотрелась. Испаханные снарядами всех калибров, полузасыпанные, кое-где обвалившиеся окопы свежо хранили следы недавней трагедии. К угарному запаху травы и обгорелой земли, которая еще дымилась, примешивался сладковатый дух жженых тел — заключительный удар гвардейских минометов. Убитых было много — и немецких, и наших. Всюду валялось оружие. Ближе других, вверх лицом, вытянулся рослый немец с закатанными рукавами. Удар приклада свернул и раздробил ему челюсть, широко открытый перекосившийся рот был забит глиной. Рядом на животе, раскинув руки, словно хотел в последний миг обнять землю, лежал красноармеец из новобранцев, с окровавленной вмятиной на русом затылке.
Вера в ужасе закрыла ладошкой глаза.
— Вера Никитишна! Могильщик с пенька свалился! — с тревогой сказал санитар.
Когда они подбежал и к пожилому солдату из похоронной команды, он был мертв. Санитар вынул из его рта дымящуюся «козью ножку», прислонил ухо к груди.
— Готов. Наверное, сердечник был — оно и не вынесло перегрузки. Давай, милок, я за тебя докурю, царство тебе небесное.
Узнав, что Северова тяжело ранило при захвате первой линии окопов, Денщиков бросил мотоцикл и догнал его роту, которая залегла перед огневым валом уцелевших немецких батарей. Приказал солдату, оказавшемуся рядом:
— Передай по цепи: слушать мою команду!
— А ты кто такой?
— Комбат, едрена мать! Твой!
— Я из пополнения.
