Левон взял письмо и подошел ближе к свету. Ирина пристально, но безучастно смотрела на него.
Он долго читал и перечитывал это письмо. Наконец опустил руку с письмом и взглянул на Ирину непередаваемым взглядом нежности и отчаяния.
— Теперь дайте это письмо и уходите, — тихо сказала она.
Он машинально отдал письмо. Ирина спрятала его на груди.
— Простите, — услышала она его шепот.
— Мне не надо этого, — ответила она, поворачиваясь. Левон смотрел ей вслед, не смея и не зная, что сказать.
Она медленно подошла к дверям, покачнулась, схватилась рукой за косяк, прикрытый портьерой, и, прижавшись к нему головой, тяжело зарыдала.
Левон подбежал к ней и хотел поддержать.
— Оставьте, оставьте меня, уйдите, — твердила она, рыдая.
Но он уже овладел ее руками и, покрывая их поцелуями, бессвязно говорил:
— Вы не уйдете так… Вы должны простить… Как я страдал… Я хотел умереть… Я искал смерти… Простите, простите…
Он почувствовал, что Ирина слабеет. Бережно поддерживая ее, он довел ее до кресла.
Она несколько успокоилась и сидела, закрыв лицо руками. А Левон все говорил… Он низко наклонился к ней. Он говорил ей о своих безумных мечтах о ней, о неотправленном письме, о ревности в Карлсбаде и Праге, о страшной ночи, о желании умереть, об отчаянной атаке на французскую батарею, где он надеялся найти смерть. Он говорил о том успокоении и чистой любви, которые снизошли в его душу во время болезни, и как при виде ее воскресли старые страдания и проснулась мучительная ревность.
Ирина опустила руки и слушала его с полузакрытыми глазами, со счастливой улыбкой на губах…
— Если бы я знала это! — едва слышно проговорила она. — А где же неотправленное письмо? — вдруг спросила она, подняв на него сияющие глаза.
Левон вынул из кармана бумажник, в котором всегда носил письмо.
— Вот, мне было жаль уничтожить его, — сказал он и с улыбкой добавил, — оно уже имело своих читателей. Когда я был ранен, французы рассмотрели мой бумажник.
Ирина взяла письмо и медленно развернула. Ее губы что‑то шептали…
— А теперь, — совсем тихо спросила она, прочитав письмо, — вы не боялись бы умереть?..
— Теперь тоже боялся бы, — ответил он, — ведь я люблю…
Он прижался губами к ее руке и опустился на колени у ее кресла.
— Я хотела умереть, когда узнала, что вы, нет ты, — в невольном порыве сказала она, прижимаясь к нему, — что ты убит. Эти часы страданий изменили мою душу. Смертельно пораженная, я словно прозрела и стала ближе к Богу. И вдруг я поняла, что Его надо искать не в таинственных видениях чудес, не в загадочных и темных догматах, о которых говорит аббат, а здесь же, среди людей, совсем близко. А когда я увидела сотни страдающих и подумала о том, что за каждым из них свой мир страдания, я нашла в себе силы жить.
Левон прижался головой к ее груди и слышал, как бьется ее сердце, и все целовал ее руку.
— И я нашла свой путь, — говорила Ирина. Она выпрямилась и ласково отстранила Левона. — И этот путь, — закончила она, — единый верный путь для всех. Путь жертвы. И надо идти этим путем.
Она снова судорожно, крепко обняла голову Левона и прижала ее к груди. Потом оттолкнула и встала.
Он медленно поднялся с колен и глядел на нее безумными глазами.
— Но я люблю, люблю тебя, — сказал он, протягивая руки.
— А я разве не люблю тебя? — ответила она. — Мы не расстаемся, — нежно продолжала она, — ты всегда будешь чувствовать мою любовь. Я буду издали следить за тобой, думать о тебе, беречь тебя в моих молитвах. Я пойду за тобой. Если разгорится снова война, я, как прежде, буду идти за тобой, за нашими полками, и ты будешь знать, что я тут… А если, если ты будешь убит… я буду жить, пока хватит силы… Надолго ли, не знаю…
И она протянула вперед свои бледные, похудевшие руки. Он крепко обнял ее, но она вырвалась из его объятий.
— Нет! Никогда, Левон!..
Он сжал голову обеими руками и с горечью сказал:
— Да, честь князя Бахтеева надежнее в руках его жены, чем в руках его племянника.
Но, заметив страдальческое выражение ее лица, торопливо добавил:
— Прости, прости! Это не упрек.
Он опустился на стул. Ирина подошла к нему и взяла его за руку.
— Ты не должен страдать, — с невыразимой нежностью произнесла она и, подняв его руку, на один миг прижала ее к губам.
— Ирина! — воскликнул он, вскакивая, — ты мое солнце! Клянусь! Я буду для тебя всем, чем ты хочешь, и ты не увидишь никогда моих страданий!
Она засмеялась счастливым смехом, взяла его под руку и, крепко прижавшись к нему, сказала.
— Женщина счастливее мужчины. Одно прикосновение, один взгляд могут ее уже сделать счастливой. Теперь пойдем. Я хочу в моем доме одна угощать дорогого гостя. Мы будем сидеть вдвоем за столом, как муж и жена.
Она тихо и радостно смеялась.
Сидя за столом, они шутили и смеялись, как дети, не думая о будущем, счастливые настоящим.
Никита Арсеньевич и Евстафий Павлович отправились сегодня на бал, который давал Меттерних от имени императора Франца всем съехавшимся принцам, но она отказалась ехать, хотя к ним заезжал сам Меттерних.
Ирина, смеясь, рассказывала об ухаживаниях Меттерниха.
