— Он, кажется, ухаживал потому, — заметила она, — что думал то же, что и ты.
— Это, кажется, думали все, — немного нахмурясь, сказал Левон.
Ирина вдруг стала задумчива.
— Что с тобой? — тревожно спросил Левон.
— Я вспомнила Пронского, — ответила Ирина. — Он, наверное, думает то же. Его жена жаловалась, что он отпросился в армию и тем испортил себе карьеру.
— Ты что‑то очень жалеешь его, — качая головой, сказал Левон, — мне это не нравится. Он очень красив.
Ирина пристально взглянула на Левона и счастливо рассмеялась.
— Однако, — произнесла она, — не пора ли, милый племянник, перейти на почтительное «вы» со своей тетушкой.
— Только сегодня, — умоляюще произнес Левон, целуя ее руку.
— Только сегодня, — с тихой грустью повторила Ирина.
Через несколько дней государь уехал в Карлсруэ. Жизнь во Франкфурте постепенно замирала… Темные массы союзных войск, как черные тучи, ползли к заветным берегам Рейна…
Меттерних делал последние попытки заключить мир, но все уже чувствовали, что война будет и ничто не остановит железного хода судьбы. И, повинуясь таинственному предопределению, сам Наполеон разбивал последние возможности мирного исхода.
Холодный зимний ветер шумел в безлистных аллеях великолепного парка Мальмезона. Ветки высоких деревьев ударяли в большие окна дворца. Только немногие окна были освещены. Было счастливое время, когда дворец Мальмезон по вечерам сиял огнями. Целыми днями непрерывно подъезжали экипажи. В его залах собиралась блестящая толпа представителей иностранных государств, генералов и потомков древнейших фамилий Франции… Это было еще так недавно. Едва прошло десять лет, и теперь этот дворец обратился в жилище печали, слез и воспоминаний.
Здесь жила императрица Жозефина, подруга лучших дней славы победоносного генерала Бонапарте первого консула и императора Запада — Наполеона.
Хотя первый консул, сделавшийся императором, нашел, что для него тесен Мальмезон, и перенес императорскую резиденцию в Сен — Клу, этот дворец оставался любимым дворцом Жозефины. Во времена своего величайшего блеска она не переставала заботиться о нем и часто жила там. Обстановка дворца была чудом искусства и стоила миллионы франков, что не раз выводило из себя императора. Все, начиная с мраморных каминов и кончая стулом, являлось произведением искусства. Картины Гро, Жиродэ Герена украшали стены зал. Повсюду виднелись бюсты и портреты Наполеона.
В этот ненастный январский вечер 1814 года Наполеон в сопровождении только одного своего мамелюка Рустана приехал проститься перед отъездом в армию с подругой былой славы и величия.
Несмотря на свои пятьдесят лет, Жозефина все еше была красива увядающей красотой. Ее высокая фигура по — прежнему оставалась гибкой и стройной, большие темные глаза креолки не утратили своего блеска, волосы — густоты. При отблеске камина и освещении люстр со свечами под матовым стеклом ее лицо, конечно, не без помощи художественной косметики, казалось лицом молодой женщины. И лишь тонкие морщинки у глаз да опустившиеся углы губ говорили о ее увядании.
Она сидела в кресле, сложив на коленях свои точеные, обнаженные до локтя руки. Рядом на диване лежала небрежно брошенная треуголка императора, а на ковре — его разорванные перчатки.
Император никогда не снимал перчаток, а всегда рвал их, запуская большой палец под ладонь…
Наполеон крупными шагами ходил взад и вперед.
— Нет, — говорил он, делая резкие жесты маленькой рукой, — мы еще поборемся, и они еще узнают тяжесть этой руки! Завтра я уезжаю в армию. И начнется последняя, страшная борьба.
— Отчего, Наполеон, ты не заключил мира, когда его тебе предлагали? — робко спросила Жозефина.
Наполеон остановился перед ней и, ударяя правой рукой по ладони левой, сказал:
— Если бы я был наследственным монархом, я бы не колебался ни одной минуты и согласился на все их требования. Но троном я обязан только себе, своей славе, своим победам. Я создал новую Францию — и я ее император. С уничтожением этой Франции — я перестану быть императором! И я скорее погибну под развалинами колоссального здания империи, чем соглашусь на мир, отнимающий у меня даже наследие директории! Моя династия должна наследовать империю…
— Династия, династия, — с горькой улыбкой начала Жозефина. — Я знаю, что со времени смерти несчастного малютки Наполеона — Шарля, сына моей Гортензии, ты начал, думать о династии…
Мрачно нахмурясь, слушал Наполеон.
— Ради этого, — продолжала Жозефина, — ты отрекся от своего счастья. Не хмурься, Наполеон, я не требовала от тебя верности. Я была терпеливой женой и не докучала тебе… Но ты знаешь так же хорошо, как и я, — суеверно продолжала она, — что наши судьбы тесно связаны, что, расставшись со мною, ты потерял удачу… Это знает вся Франция!..
— Моя звезда еще не погасла, — сказал Наполеон.
Он подошел к окну и откинул портьеру, словно на самом деле хотел увидеть сейчас на небе свою ослепительную звезду. Но ни одна звезда не сияла на темном небе, покрытом зимними тучами. Он опустил портьеру и нетерпеливо снова стал ходить по комнате.
