Особенно горячо обсуждался вопрос о смещении графа Витгенштейна и назначении главнокомандующим Барклая‑де — Толли. Никто не возражал против назначения Барклая‑де — Толли, но все единогласно считали Витгенштейна нисколько не виновным во всех неудачах и потому его жалели. Всем было известно, что Блюхер, считая себя старшим в чине, часто не находил нужным исполнять приказания главнокомандующего и преследовал свои собственные планы, всегда лишенные всякого смысла и заканчивающиеся постоянной неудачей. Но он был любимцем Фридриха — потому находился под особым покровительством государя. Кроме того, императорская квартира вечно вмешивалась в распоряжения главнокомандующего и даже без его ведома отдавала свои приказания и отменяла его.
Но среди этого шумного общества три человека не разделяли общего веселья. Это были Бахтеев, Новиков и молодой офицер в адъютантской форме, с красивым бледным лицом, большими утомленными глазами и курчавыми каштановыми волосами. Около него теснилась группа офицеров, некоторые из них, видимо, знали его раньше, а поручик Видинеев, известный кутила, был, очевидно, его приятелем, судя по тому, как он усердно угощал его пуншем и говорил:
— Да пей же, Костя! Ей — богу, тебя подменили. Разве ты таков был? Помнишь? — он наклонился к уху офицера и что‑то прошептал, от чего офицер слегка покраснел. — Эх, — продолжал Видинеев, — тряхнем, Костя, стариной.
И он чокнулся с ним.
— Ты вот не изменяешься, несмотря ни на что, — с улыбкой заметил офицер.
— Ей — богу, нет! — воскликнул Видинеев. — Сегодня жив, завтра нет…
— Да, это так, — задумчиво произнес офицер, — но народные бедствия, но разоренная Россия, нищета, сиротство, разрушение…
Он грустно замолчал.
— А не ты ли, — возразил Видинеев, — все толковал про Амуров и Цирцей, а? Так выпьем за любовь! Горю не поможем… А, пожалуй, и поможем — своею смертью. Выпьем же!
И он снова протянул свой стакан. Офицер, улыбаясь, чокнулся с ним.
— Ты неисправим, — произнес он, — но ты прав по — своему.
— Кто это такой? — спросил у своего соседа Бахтеев, заинтересованный словами и наружностью молодого офицера.
Бахтеев пришел после всех.
— Это адъютант Раевского — Батюшков, — ответил тот. — Он проездом здесь в главную квартиру. Он, говорят, поэт.
— А, — произнес Левон, — слышал.
Он, действительно, слышал фамилию Батюшкова и, кажется, где‑то читал даже его какое‑то стихотворение. Во всяком случае, Батюшков показался ему интересным человеком, а главное новым. Свои довольно‑таки наскучили, хотя все были милые люди и хорошие товарищи. Левон подошел к Батюшкову, познакомился с ним и сел рядом. Скоро между ними завязался оживленный разговор. Должно быть, разговор этот не казался интересным остальным, и их скоро оставили вдвоем.
Зато пришедшего через полчаса Белоусова окружила целая толпа, с жадным вниманием слушая его рассказ.
— Я как раз скакал назад, передав приказание, — говорил он, — с батареи Горского. И так близко был, что ядра перелетали через мою голову. Это было, когда они переходили вброд речку. Я сразу узнал его по лошади и треугольной шляпе. Он со свитой выехал из‑за поворота и прямо остановился против наших батарей. Тут с батареи Горского открыли по нему адский огонь. А я, признаться, в восторг пришел. Он хоть бы что! Гранаты и ядра так и ложатся около него… А он словно и не видит их.
— Это тебе не прусский король, — произнес кто‑то из офицеров. — Тот все норовит за нашего государя спрятаться.
— Да, это не прусский король, — с жаром продолжал Белоусов. — Он долго стоял, свита сзади, а рядом с ним два генерала: один весь в золоте и шляпа с плюмажем, какой‑нибудь маршал. Он им говорит и указывает на что‑то рукой. И в это время, не успел я глазом моргнуть, как поднялась столбом пыль и дым и, когда рассеялась, вижу, двух нет. Он один.
— Везет же Горскому, — воскликнул один из слушателей, — второй раз. Помните при Риппахе?
— Я даже остановился, — продолжал Белоусов, — а он медленно слез с коня и подошел к дереву, наклонился. А кругом сущий ад. Потом выпрямился, вышел вперед, сложил на груди руки и смотрит на нашу батарею. Смотрит, словно ждет. Тут к нему подошли, окружили его… Не знаю, кто это был убит?
— Один из них был обер — гофмаршал Наполеона, его лучший и старейший друг, Дюрок, герцог Фриульский, — послышался чей‑то голос.
Все оглянулись. Эти слова произнес Батюшков, подошедший с Бахтеевым.
— У нас известно об этом, — добавил он. — Это, наверное, тяжелый удар для Наполеона, тем более что так недавно он потерял еще и другого своего друга.
— Будет он помнить батарею Горского, — заметил кто‑то.
Новиков задумчиво стоял в стороне. Бахтеев подошел к нему.
— О чем думаешь? — спросил он Новикова. — Скучно?
— Я решил уехать, — ответил Новиков.
— Уехать? Куда и когда решил? — с удивлением воскликнул князь.
