— Как! — начал император глухим, каким‑то зловещим голосом. — Не только Иллирию, но еще Польшу, Любек, Гамбург и Бремен и уничтожение Рейнского союза! И вы говорите в духе умеренности! Вы говорите о вашем уважении к правам самостоятельных владений! А! Вы хотите получить всю Италию, Россия — Польшу, Швеция — Норвегию, Пруссия — Саксонию, Англия — Голландию и Бельгию! Вы надеетесь одним росчерком пера приобрести те крепости, которые покорил я столькими победами! Вы полагаете, что я предоставлю мою будущность сомнительному великодушию тех, кого я только что победил!
— Но, ваше величество, — стараясь овладеть собою, начал Меттерних, — силы союзников велики, Австрия тоже располагает…
Меттерних хотел сказать, что Австрия тоже располагает огромными силами, что эти силы могут быть предоставлены Наполеону и что Австрия не настаивает на своей свободе действий относительно союзников. Он хотел поправить свою опрометчивую угрозу, но было уже поздно. Наполеон увидел в его словах прямую угрозу и вызов.
Он побледнел, лицо его приняло страшное, словно безумное выражение, он сделал шаг вперед. Меттерних невольно отступил.
Стоявший в дальнем углу барон Фен, забытый императором и не замеченный Меттернихом, беспомощно оглянулся: уйти было некуда.
— Нет! — почти с бешенством воскликнул император. — Нет, говорю вам! Прежде вы будете принуждены набрать миллион солдат! Прольете лучшую кровь нескольких поколений и тогда, быть может, достигнете подошвы Монмартра!
Император уже кричал. Его гневный голос доносился до приемной, и там наступила глубокая тишина. Все эти короли, герцоги, принцы мгновенно замерли, как гиены, услышавшие рыканье льва.
А Наполеон продолжал:
— И как смеют мне делать такие неслыханно оскорбительные предложения, когда мои победоносные войска стоят у ворот Берлина и Бреславля, когда здесь я сам с трехсоттысячною армией! Австрия, не вступая в бой, не извлекая даже меча, смеет предлагать такие условия! И это предлагает мне мой тесть? Нет! Униженный престол Франции будет плохим убежищем для его дочери и внука!
Наполеон уже ходил по комнате крупными шагами.
— Вы не нужны мне, — продолжал он, — скажите императору, что союзного договора двенадцатого года больше не существует!
Затем, круто повернувшись, он остановился перед Меттернихом и, прямо глядя ему в лицо, медленно произнес:
— Сколько дала вам Англия, Меттерних, чтобы вы сделались моим врагом?
При этом неожиданном оскорблении вся кровь бросилась в лицо Меттерниха, и он, задыхаясь, мог только произнести:
— Ваше величество…
Наполеон повернулся, и из его рук упала шляпа.
Первым привычным движением Меттерниха было нагнуться и поднять ее. Но он сейчас же выпрямился и не поднял ее. Этот поступок наполнил его самодовольством. «Все равно, — мелькнуло в его голове, — все кончено». Это было чувство лакея, которого выгоняют и который грубит на прощание своему барину.
Вспышка погасла. Лицо императора приняло обычное выражение. Меттерних, желая хоть чем‑нибудь уязвить Наполеона, сказал:
— Ваша армия очень храбра, ваше величество, но ведь это все дети. Я видел их… Им тяжела походная жизнь.
Наполеон быстро повернулся.
— Что вы понимаете, — с пренебрежением заметил он, — вы — не солдат. Жизнь своя и чужая не имеет значения на войне. Что значат эти триста тысяч. Пусть погибнут, на смену придут другие.
Меттерних уже совсем овладел собою. Вопрос был решен; он вернул себе свою находчивость и, сделав шаг к двери, насмешливо произнес:
— Позвольте, ваше величество, отворить двери и окна, чтобы вся Европа слышала вас.
Но Наполеон, погрузившись в задумчивость, не слушал его и молча начал ходить по кабинету. Меттерних ждал.
Наконец император остановился и совершенно спокойным голосом произнес:
— Можете уверить императора, что я охотно заключу мир, если Австрия поймет свою истинную пользу. Необходимо немедленно созвать конгресс. Поговорите об этом с герцогом Бассано. Ему известны мои намерения. Моя уступчивость Австрии идет дальше Иллирии.
Наполеон кивнул головой, и Меттерних с низким поклоном удалился. Мрачная задумчивость овладела императором. Он долго смотрел в окно. Обернувшись, он увидел Фена.
— А, — сказал он, — вы были здесь. Тем лучше, — и, помолчав, добавил: — я, кажется, сделал большую ошибку, Фен. Я приобрел смертельного врага, а было так легко купить друга…
Наполеон был прав. Меттерних вышел от него с глубокой ненавистью в душе. «Никакие конгрессы теперь не помогут. Это будет одна комедия, — думал Меттерних. — Война!»
