— О, да, да, — подтвердил Рейх, — мы повернем домой! Довольно мы таскались по этим проклятым лесам, в голоде, в холоде, ежеминутно рискуя жизнью! Довольно войны, черт возьми! Да здравствует мир!
Солдат уже переменил бутылку и продолжал стоять наготове.
Рейх старался быть любезным с русским ротмистром; он не раз убеждался, что в русской кавалерии офицеры по преимуществу родовиты и богаты, из так называемых «бояр». А Новиков всем своим видом, а также умением говорить по — немецки поддерживал его в этом убеждении.
Рейх приказал принести побольше сена и усадил Новикова, предлагая ему закусить и выпить. Новиков, поглощенный своими мыслями, мало слушал словоохотливого немца, кое‑как поддерживая разговор, но с удовольствием поел и выпил хорошего вина.
Утомление последних дней, бессонные ночи давали себя знать. Поблагодарив Рейха за гостеприимство, он пожелал ему доброй ночи и, завернувшись в шинель, уткнувшись в теплое сено заснул крепким сном. Скоро его примеру последовал и Рейх.
Шум и громкие крики разбудили Данилу Иваныча. Уже рассветало. Небо было чисто, и над лесом загоралась заря. Новиков увидел необычайное оживление на поляне и услышал сердитый голос Рейха, окруженного толпой солдат.
Новиков вскочил и подошел к толпе. Солдаты, узнав офицера, расступились, и Новиков очутился в небольшом кругу, рядом с Рейхом.
Прямо перед собою он увидел трех юношей в форме французских стрелков. Один из них был офицер. Они стояли бледные, но спокойные, со связанными за спиной руками. Им было на вид лет по шестнадцати — семнадцати. Небольшого роста, худенькие, еще не сформировавшиеся, они были похожи на кадет среднего класса.
Рейх, еще не протрезвившийся, с опухшим лицом, красными глазами, кричал хриплым голосом на ломаном французском языке.
Новиков не успел еще понять из его криков ни одного слова, как французский офицер вдруг вспыхнул и с загоревшимися глазами, тоном бесконечного презрения сказал, качая головой:
— О подлец, подлец!..
На мгновение Рейх опешил, но потом, как‑то захрипев, словно зарычав, бросился к французу и поднял руку. Офицер страшно побледнел, но не отступил, не сделал ни одного движения, продолжая неподвижно смотреть в лицо обезумевшего Рейха.
Но рука Рейха не опустилась. Она осталась в воздухе, со страшной силой сжатая чужой рукой, и он услышал чей‑то тихий, но угрожающий голос:
— Вы этого не сделаете, поручик Рейх.
Он повернул искаженное болью и злобой лицо и встретил холодный, жесткий взгляд Новикова.
Он отступил на шаг, и Новиков выпустил его руку. Проклятье застыло на губах поручика при взгляде на решительное, с плотно сжатыми губами лицо русского «боярина».
Пленный француз с облегчением вздохнул и посмотрел на Новикова детски — благодарными глазами.
— Что это значит? — со сдержанным бешенством начал Рейх, отходя в сторону.
Солдаты быстро отодвинулись, словно испугавшись, и отошли подальше.
— Это значит, — спокойно ответил Новиков, — что я помешал вам совершить поступок, в котором вы, конечно, потом раскаялись бы.
Последние слова Данила Иваныч произнес с нескрываемой насмешкой.
— Это не первый раз, — возразил Рейх. — Я умею с ними обращаться. Этих негодяев взяли в плен. Они шпионили за нами.
— Но ведь теперь перемирие, — заметил Новиков.
— Тем лучше, — скривив в улыбку губы, сказал Рейх. — Под шумок легче отправить к черту десяток — другой этих молодцов.
— Во всяком случае не при мне, — холодно сказал Новиков и, обратившись к своим казакам, громко крикнул:
— Развязать пленных!
— Этого вы не смеете делать, — теряя самообладание, закричал Рейх. — Это моя добыча, и я расстреляю их! Не сметь их развязывать, — обратился он к своим солдатам.
Немцы теснее окружили пленных, а казаки словно по команде обнажили шашки, смотря на своего командира. Еще минута, и загорелась бы схватка. Рейх злорадно усмехнулся. Немцев было по крайней мере в три раза больше.
Новиков мгновенно понял положение и быстро подошел к немецким солдатам, держа руку на кобуре пистолета.
— Слушать меня, — закричал он по — немецки. — Я здесь старший! Прочь! Или я повешу десятого.
Солдаты отошли нерешительно, поглядывая на Рейха. Но Рейх стоял тоже в нерешительности, не зная, что предпринять. В нем смутно говорила привычка к казарменной дисциплине, и он соображал, старший ли ему этот офицер, или нет?
Но прусский вахмистр оказался решительнее него. Он стал перед пленными, не двигаясь с места. Новиков подошел к нему и при взгляде на его наглое лицо почувствовал, что перестает владеть собой. Он выхватил пистолет и со словами:
— Когда я приказываю, приятель, меня слушают, — с размаху ударил его по голове ложем тяжелого пистолета.
Вахмистр пошатнулся и упал. Отошедшие немцы сразу вытянулись. Казаки уже перерезали шашками веревки.
Тут Рейх сразу решил, что русский офицер действительно старший.
Между тем молоденький француз взволнованно говорил Новикову:
— О, благодарю, благодарю вас, вам я обязан больше, чем жизнью. Вы, наверное, не немец?
— Я русский, — ответил Новиков.
