– Когда сегодня поедешь в больницу, расспроси врача поподробнее. Наверняка они там уже многое знают, просто не говорят. Такая у них манера, подробностей и клещами не вытянешь, но за свое здоровье надо бороться. Уж я-то знаю. – Мама поджимает накрашенные блеском губы, и они складываются в тонкую розовую линию. Ее светлые волосы собраны в пучок на затылке; розовый костюм идеально гармонирует с оттенком помады и цветом туфель на трехдюймовом каблуке. Мама словно сошла с обложки журнала для зрелых женщин. Рядом с ней я чувствую себя замухрышкой, впрочем, мне не привыкать, да и не то чтобы меня это тревожило. А вот мгновенное мамино превращение в строгую, властную женщину, под чьим контролем прошли мои подростковые годы, мне совсем не нравится. Я пропускаю мимо ушей подколки в адрес моих коллег-врачей, понимая, что за ними не стоит ничего серьезного.
– Конечно, мамуль. Мы обязательно разберемся. Может, все-таки остановитесь у ба, а не в отеле? Она будет очень рада, да и места у нее много. Помню, что вы не хотите ее обременять и все такое, но бабуля вас очень ждет. Я тоже буду помогать, чем могу.
Родители ничего не отвечают. Доходим до машины, вместе загружаем вещи в багажник, а потом я забираюсь в салон и завожу двигатель. Пот ручьями бежит по спине, так что я сразу врубаю кондиционер на полную и жду, пока мама с папой устроятся на пассажирских местах.
– А я уже и забыл, какая тут дрянная погодка, – ворчит папа и вытирает лоб краем длинного рукава.
– Просто ты одет как парижанин, вот и все, – возражаю я. Почему-то меня не покидает желание стать посредницей между родителями и нашим городом, сделать так, чтобы они любили его, как и я. Чтобы наконец перебрались сюда навсегда, свили тут гнездышко. Но, наверное, это розовая мечта, и сбыться ей не суждено, нечего и думать. Бен всякий раз так и говорит, когда я завожу эту тему: «Миа, не хотят они тут жить, и тебе их не переубедить. Даже думать забудь». И он прав. Пора бы распрощаться с этой идеей.
Мама устроилась сзади, папа – рядом с ней и теперь энергично машет руками перед лицом, чтобы хоть немного развеять духоту, а потом наконец подается вперед, под воздушный поток из кондиционера. Желание закатить глаза становится почти нестерпимым, у меня аж лицевые мышцы ныть начинают, а ведь с нашей встречи прошли считаные минуты.
– Мы не можем остановиться у мамы, – вдруг ни с того ни с сего заявляет папа. – Не хотим утруждать ее заботой о нас, да и потом, нам лучше иметь отдельное пространство.
С этим не поспоришь. В их случае и впрямь лучше жить отдельно.
Всю дорогу до отеля мама дает мне советы по уходу за Броуди – рассказывает, как его кормить, как заставить срыгнуть, как пеленать, укачивать, распознать колику, установить график сна (а сделать это надо как можно скорее, согласно ее драгоценному опыту). Папа тем временем жалуется на жару, на плохой кондиционер в машине, на состояние брисбенских дорог и безумцев, понастроивших столько улиц с односторонним движением в центре такого большого города, – дескать, стыд и позор.
Когда они наконец высаживаются, у меня уже дергается левый глаз, а желудок то и дело схватывают нервные спазмы. По дороге домой включаю себе радио и нахожу станцию с якобы успокаивающей музыкой. Стоит признать, что, когда я заезжаю в гараж, мне уже немного легче.
Но это ненадолго. Не успеваю выйти из гаража в дом, как слышу вой очень недовольного младенца, пронзающий стены. Умиротворение словно рукой снимает: оно разбито на крохотные осколки визгом, который действует на меня примерно как скрежет ногтей по классной доске. Бросаюсь в детскую. Бен старательно укачивает сынишку, но на лице у мужа отчетливо читается паника. Однако стоит ему меня заметить, как беспокойство уступает место неподдельному облегчению.
– Ты дома! Я и не думал, что тебя так долго не будет!
Он передает мне сына, и я несу его в кресло для кормления, мягко поглаживая по спине. Приспособление чем-то напоминает кресло-качалку: лучшее мое приобретение для детской. Я каждый день просиживаю в нем по нескольку часов. Устраиваюсь поудобнее, и кресло начинает мягко покачиваться, а Броуди тут же приступает к трапезе.
Бен целует меня в лоб, гладит малыша по щеке и пятится к выходу:
– Милая, прости, мне надо бежать.
Хмурюсь. Бен ведь в отпуске по уходу за ребенком, так что спешить ему некуда. Ничего важнее нас у него в жизни сейчас нет. Мы – его главное обязательство. И все же он украдкой отступает к двери.
– В каком смысле? Ты куда?
Он краснеет.
– На работе ЧП. Прости…
– Что?! Ты же в отпуске!
Бен пожимает плечами:
– Ничего не поделать. Кроме меня, помочь некому, я сейчас очень нужен. Все остальные анестезиологи из нашей группы на этих выходных заняты.
– Так ты тоже занят! – возмущенно напоминаю я, но Бен все равно выскальзывает за дверь.
– Обещаю напомнить им об этом, – говорит он, посылая мне на прощание воздушный поцелуй. – Ну а сейчас всё… побежал!
И вот его уже и след простыл.
