И это понимают все — и Алимушкин, и Даша, и Коростылев, к которому подбегает и, не стыдясь, принародно, целует Любка, а Вася, утирая лицо сигнальной тряпкой, ошалело грозит ей. Анка Одарченко прячется от глаз Никиты за чьи-то спины, не хочет, чтобы он видел ее красные от слез глаза. И никому, ей самой тоже, не понятно, как она, дежурная, успевает в такой суматохе вести наблюдения, записи… На мосту взлетают и летят шапки в Аниву, сверкает серебро вышвыриваемой из карманов мелочи; оркестр, взявшийся невесть откуда, хриповато играет туш… Старый нганасан Касенду Вантуляку, пожалуй, один опечален сейчас и кротко и скорбно вздыхает оттого, что лёса советы перехитрили Аниву. Ей уже не осилить, не своротить новые камни, которые человек всаживает, как кулак, в пасть разъяренного зверя, — так старая волчица, задыхаясь, протягивает лапы и просит пощады, и так Анива уйдет в приготовленный для нее капкан глубоко в горе, чтобы тянуть там, если верить лёса Алимке, электрическую упряжку… Куда же смотрят всемогущие койка, как позволили они это? А рядом со стариком его внук Вова Токко растягивает в улыбке широкий, губастый рот и восторженно шепчет по-русски:
— Здорово как! Железно!..
Мудрость учит, что вода сильнее огня и железа, но Вантуляку воистину сомневается сейчас во всем, чему верил сам и чему веками верили предки. Он хочет, но не знает, как сделать, чтобы река выплюнула камни обратно…
Алимушкин, перекрывая грохот бульдозеров, кричит Гатилину:
— Видал?.. Нет, ты скажи: видал?!
Соглашаясь, Гатилин трясет головой, но его закушенные, как покоробившиеся стручки, губы безвольно разъезжаются, тяжелую, квадратно-круглую голову скашивает набок. Обмахнувшись платком, он бочком подходит к Никите. Не говорит ничего. Ему кажется, что он стыдится своего недавнего честолюбия, слабости, и он уверен, что рад за Басова, а про себя думает: «Но я тоже прав…»
Увидев его рядом, Никита какое-то мгновение медлит, потом сует ему в руки микрофон, говорит уставшим, но еще сильным от пережитого возбуждения голосом:
— На, командуй!.. Дай хоть перекурю разок…
Он садится тут же, на порожках крыльца, кивает и улыбается шоферам, и пробегающий мимо Колка Соколенок кричит Никите:
— Я же говорил — перекроем! Куда она денется!..
…В день осеннего равноденствия в Барахсане жили, работали, радовались и страдали люди — обыкновенно, как на всей земле. Мало кто заметил, как поредела борода анивского водопада, словно из нее повыщипали самые сильные струи. Люди немножко шумели от радости — рядом, не так весело, шумела Анива.
