— Да вы что?! — вскинулся Никита, и это «вы» относилось одновременно и к Гатилину, и к Алимушкину.
Петр Евсеевич встал рядом с Гатилиным.
— Виктор Сергеевич, Петр! — повторил Басов и повысил голос. — Я настаиваю на перекрытии! Согласен, момент упущен, надежды мизерные, их почти нет, но ведь нам важно зацепиться!.. Где лег один камень, ляжет второй, я в этом уверен! И потом — я вообще не понимаю, как можно отказываться, даже не попробовав…
— На сегодня авантюр хватит!
Не собираясь уступать, Гатилин рубанул рукой воздух.
— Довольно! Наигрались уже… Можно спорить со мной, но не с Анивой… — И чертыхнулся. Басову хоть кол на голове теши, а он все равно прет на стенку. — Не позволю!.. И, кстати, Никита Леонтьевич, я исхожу из твоих расчетов, не забывай… Не теряй голову, скажу я тебе, вот что! Она тебе еще пригодится…
— Успокойся, Никита, успокойся… — Петр положил руку на плечо. — Посуди трезво. Гатилин прав…
И Басов, как-то поникнув и спокойный внешне, только с горькой улыбкой, скорее даже с гримасой страдания на лице, сказал:
— Во-от как?! А рано вы умываете руки!.. Ну ладно. — Он стряхнул с себя руку Алимушкина. — В таком случае я еще начальник штаба! Со всеми последствиями…
Легонько оттерев Гатилина от пульта, Никита выдернул из гнезда микрофонную штангу и, сматывая с катушки запас провода, чтобы не стоять с микрофоном, привязанным к одному месту, сказал, вполоборота повернувшись к Алимушкину:
— Вы можете созывать партком, администрацию, выносить решение, освобождать, отменять, и… что там у вас еще?! Но пока на перекрытие есть хоть один шанс, я не уступлю…
И некогда было уже смотреть, какое впечатление произвел он на них своими словами, — он вышел на крыльцо вагончика, поднес микрофон к губам, сказал громко:
— Внимание! Первая колонна — на правый банкет, вторая — на левый…
Вздохнул, прислушиваясь, как неровный, многоголосый шум прокатился над берегом. В эту минуту на базе силинской автоколонны взревели «КрАЗы» и машины цепочкой пошли к прорану, — он знал это, знал, что перекрытие уже началось, и как бы в подтверждение этого тишину над Анивой распорол треск выхлопных газов заработавших бульдозеров.
Никита скомандовал:
— Посторонним покинуть банкеты! Левый банкет… внимание, Гиттаулин! В память о Викторе Снегиреве, — голос Никиты напрягся, — сбросить первый камень!..
— Па-ше-ел!.. — разом подхватила толпа, и крик ее поглотил скрежет железа.
Никита видел, как медленно задирался вверх кузов гиттаулинского самосвала. Вот он достиг зенита, и козырек кузова замер. На крапчатом сколе гранитного обломка, еще державшемся чудом в кузове, стала отчетливо видна аршинная надпись: «Покорись, Анива!», но водитель уже плавно качнул машину на тормозах, как люльку, и глыба в двадцать пять тонн весом шерохнула по железной обшивке и, скрежеща, высекая искры, пошла вниз. Она задела обрыв, осыпая со скалы каменную труху, перевернулась в воздухе и плашмя погрузилась в воду. Вспучился над ней сизый высокий гребень, шлепнул разбитой волной под колеса. Камень, наверное, еще падал, еще не достиг дна, а Гиттаулин уже выводил машину наверх через узкую горловину, прорубленную в скалах к банкету, и, сигналя ему, гудели встречные самосвалы, выстроившиеся кильватерным строем. И на правом банкете же разворачивались порядно три самосвала. Вместе, колесо в колесо, подходили они к срезу площадки, покачивая горбатыми хребтинами скал, чтобы сбросить их в Аниву одновременно. И когда глыбы эти бухнули в воду и водители, выполняя команду флажковых, убавили газ, все, кто находился на мосту, кто забрался на скалы, кто стоял возле вагончика, — все услышали, как течение поволокло их по каменистому ложу. Словно в насмешку над человеческой дерзостью, Анива легко перекатывала по дну обломки скал, и гул, доносившийся сквозь толщу воды, был подобен глухому грому, отдаленно накатывающемуся из поднебесья. Тревожный ропот пробежал по толпе, на лицах было сомнение. «Не удержать…» — сказал кто-то рядом с Никитой, но тот даже не оглянулся. Он смотрел, как сначала одна, потом другая и третья глыбы, всклочив гигантские гривы, вздыбились над Порогом, переворачиваясь лоснящимися боками, и вместе с пеной упали вниз. Там закрутило их снова, пока не легли они где-то в глубокой, омутами кипящей пучине плеса.
