За давностью лет полностью

...Также легко отвечать и на следующее возражение: „не слишком ли рано, говорят, в 1591 году думать было Борису о престоле, когда Федору было еще только 34 года, когда он мог иметь еще детей, что и действительно случилось, когда он мог вступить в новый брак, после естественной смерти супруги?" Но зачем же предполагать, что Годунов думал о престоле? Он с товарищами считал крайне опасным дождаться, пока царевич возрастет и захочет привести в исполнение те угрозы, которые, по словам доносчиков, уже привыкал произносить детский язык его. Федор мог иметь детей, мог пережить жену и жениться в другой раз, но возможнее было, что он не будет иметь детей, и что хворый муж не переживет здоровой жены».

— Здорово сказано! — восхитился Борис. — Ну а как он оценивал «судное дело» как источник?

— Нашел в нем массу противоречий, — ответил Максим Иванович. — Вот, например, его слова: «...разве можно летописное сказание уличать в неверности на основании следственного дела, которое заключает в себе такие ясные черты недобросовестности?»

— Припечатал так припечатал! — прокомментировал Борис.

— Авторитет Соловьева как историка был настолько велик, что долгое время версия об убиении Дмитрия по приказу Годунова оставалась незыблемой, — продолжил учитель, не давая разгореться дискуссии. — Однако новый, двадцатый век внес новый накал страстей в затянувшуюся полемику. Не только Соловьев, но и многие другие историки сомневались в достоверности «судного дела», а некоторые прямо говорили о том, что оно было фальсифицировано позднее, по указанию Годунова. Основания для таких предположений имелись: даже при беглом осмотре бросались в глаза следы его поспешной обработки. Кто-то разрезал и переклеил листы «обыска» (следственного дела), придав им неверный порядок. Куда-то исчезло начало.

Доказать подлинность следственного дела взялся известный историк Клейн, проведший скрупулезную работу по восстановлению первоначального порядка расположения листов.

Ученый знал, что дела в архивах приказов шестнадцатого-семнадцатого веков хранились в свитках. При Петре Первом архивы перенесли на более удобную, тетрадную форму ведения дел. Именно тогда угличское дело, как и все остальные архивные документы, было разрезано на отдельные листы и сшито в тетрадь. При брошюровке этой тетради кто-то перепутал листы.

— Как же ему спустя столько лет удалось восстановить последовательность текста? — заинтересовался Андрей.

— Клейн проявил себя в этом исследовании недюжинным криминалистом, — ответил Максим Иванович, — Найти правильное решение ему помогли... пятна.

— Пятна крови? — воскликнул Андрей.

— Тебе сразу преступление мерещится! — фыркнул Игорь. — «Мальчики кровавые в глазах».

— Должен тебя разочаровать — пятна ржавого цвета, но получились они от воздействия обыкновенной сырости. Ученый предположил, что пятна эти появились еще в то время, когда дело имело форму свитка.

— Ну и что же? — неторопливо спросил Андрей.

Максим Иванович усмехнулся, взял в руки лежавшую на столе «Литературную газету» и свернул ее трубочкой.

— Гляди. Допустим, мы капнем водой на этот свиток. Что получится?

— A-а, понял, — промямлил Андрей. — На поверхности пятно будет больше, а к центру меньше.

— Совершенно точно! — подтвердил Максим Иванович. — Так же рассудил и Клейн. Он расположил листы по размерам пятен и получил связный текст. Начала действительно не было. Видимо, самый верхний слой размок настолько, что текст совершенно не читался, и архивный служитель выбросил его.