— Знаете… Нет! — схватил его за руку Хименес. — Вы всё же меня послушаете, — Уилл лишь громко выдохнул в ответ. — Я уже понял ваш взгляд на вещи — нужно быть самым настоящим идиотом, чтобы не понять: люди — дерьмо, мир — емкость. А вот, что говорю вам я: мы станем лучше. Мы становимся, — старик уже было открыл рот, но не успел. — Каждый спасённый человек, каждый ребенок, чья жизнь продолжается только благодаря чьему-то самопожертвованию — тому доказательство. Думаете, улучшения приходят сразу? Чушь! Даже эволюции понадобилось два миллиона лет, чтобы сделать из обезьяны человека, а не какой-то там труд. Слушайте… Да, мы убиваем, — кивнул тот. — Люди. Грабим, пытаем, насилуем, истязаем. Но не все. Не все! Сейчас идёт то время, где выживает вовсе не сильнейший — выживает тот, кому есть, ради кого жить. Когда есть тот, кому важен. Кто-то рядом, понимаете?! И вот я повторяю: мы объединяемся и объединимся. Мы станем лучше, — в какой-то момент «док» схватился за лоб и невольно рассмеялся. — Ха-ха-ха-ха-ха… Думаете, я люблю людей, да? — тот показал на себя пальцем. — Бросьте. Моя жизнь была бы куда проще без них. В ней не было бы авианосцев, сотни раненых, десятков идиотов, которые лишь приумножают это число… Не было бы этих потерь и страданий. Сотнями и сотнями раз! И те речи, что человек подобен глине — обжигаясь, твердеет — чушь. Больно было и будет! Так что поверьте, я ненавижу людей всем своим чёрным сердцем… Но я в них верю, — выровнялся во весь рост мужчина. — Потому что та же эволюция нас учит очень простой вещи: если мы не станем лучше — мы просто умрём. А меньшее из того, что я хотел бы сейчас — понимать, что даже ваша девочка может не дожить до завтра…
Да, он явно слышал подобное. Десятки людей ему говорили о том же — об огне в сердце и душе, который отражался даже в глазах молодого доктора — о надежде. Каждый живой, как говорят, носит в себе хотя бы часть последней — держит где-то у себя в груди тлеющие угли, которые поддерживают тепло во всём теле. Ведь, как когда-то сказал один мудрый старик, нужно во что-то верить, а то жить не хочется. Правда ли это? Кто знает. Однако Хантер был уверен в одном: этот человек никогда не терял всё. До капли. Раз за разом не терял. Ведь после первой потери ещё можно встать на ноги и поверить. А после второй? Пятой? Десятой? Проблема веры в том, что вовсе не от хорошей жизни или трусости не хочется верить — нет. Этого не хочется делать лишь из-за того, что какая-то часть человека, какой-то подлый тёмный силуэт позади подсказывает, что после — неважно, окупится это или нет, будет больно. Без шансов. Без вариантов.
— Ха… — грустно улыбнулся Хантер.
— И это… всё? Это всё, что вы ответите?!
— Эх… Если я отвечу сейчас так, как думаю, ты навсегда потеряешь веру в людей. По крайней мере, часть её. Так что не стоит — некоторым проще жить, когда есть крылья. Если это всё, то я пойду — будем считать, что я проиграл нашу маленькую битву.
— Нет, погодите! — остановил его доктор. — А кем вы приходитесь этой девочке? Кто вы ей?
— Этой Девочке… — взгляд старика упал на ширму, за которой находилась её «палата». — Тем, кто обещал.
* * *
— Итак, все вы слышали о «сверхгнезде» — огромная и смертельно опасная территория, зараженная вирусом. Уверен, именно так вам и описывали её на ваших теоретических занятиях, если они были — сухо, малоинформативно, бесполезно.
— Хан, не отвлекайся.
