Хантер очнулся в обычной камере раба. Побледневший от страха, он схватился за запертую дверь, но, взглянув на свои руки, сразу понял, что это сон — старая сморщенная кожа обволакивала его ладонь, а седые волосы закрывали обзор. Вдруг позади него раздался слабый кашель. Он обернулся и увидел то, чего боялся больше всего.
Сзади него, у заваренного окна, сидел мальчик. Простой кареглазый пацан в обмотках, который ждал своей участи — мотал день за днём в клетках внутри и снаружи здания уже больше трёх месяцев, не надеясь на лучшее. Остолбенев, наёмник сел рядом, пытаясь понять, что же за день из той бесконечно одинаковой череды ему предстоит пережить сейчас, но все его вопросы сразу же развеялись, когда дверь его камеры распахнулась, а в камеру вошел он — Надзиратель, изредка именуемый здешними как Габриэль. Этим местом, как это ни странно, заправляли всего два человека: старый сморщенный старик лет восьмидесяти — Хозяин, или же Гарсиа, и сорокалетний худощавый наркоман — тот самый Надзиратель. Отец и сын, которые решили повелевать чужими жизнями и часто делали это не без лишнего садизма.
— Ты опять оскорбил Хозяина, Ли, — тонким голосом прошептал Габриэль. — Мне сказали… О, сколько всего мне сказали…
Спина, полная шрамов, покрылась мурашками. Прямо как в те дни, от одного голоса Надзирателя у Уильяма из Джонсборо что-то скручивалось внутри в тугой узел. Если этот мужчина заходил в камеру, то её владелец уже не мог отделаться разговором — это было правилом. И, словно ожидание смерти, разговор с ним был страшнее самого процесса. Но только не в тот день, нет. Уильям «Из Джонсборо» Хантер отлично знал, что должно было произойти.
— Думаешь, ты особенный, а?! — нахмурив брови и пытаясь выпятить свои впавшие щеки, проговорил мужчина. — Почувствовал ветер свободы и решил, что всё можно?! Чёрта с два! Чёрта с два, сука! Развернись, когда я с тобой говорю! — Мальчик медленно встал с пола и, струсив с рваной ткани слой деревянных щепок, повернулся к оппоненту. — Что, думаешь, рассказал о своей тяжёлой судьбе какому-то бродяге, и всё?! Выкуп, ближайшая ферма, счастливая жизнь?! Нет… Нет! Ты умрёшь здесь. Я приложу все свои чёртовы усилия, чтобы твоя мордашка не увидела солнечный свет, который не пересекает решётку. Ты никогда не выйдешь отсюда. Никогда, слышишь меня?! — Кнут ударил у самого лица юного Ли. — Или… ты допустил возможность, — сказал он, остановившись, — что ты, рожденный от какой-то шлюхи хрен знает где, с папашей-мудаком, который, похоже, оставил тебя на верную смерть, сможешь уйти отсюда так скоро? Нет уж, сучонок. Ты здесь… надолго!
Воздух запищал, и из предплечья парня хлынула кровь. Габриэль, войдя в кураж, потянул кнут на себя, но это оказалось бесполезно. Мужчина взглянул на мальчика и увидел, что тот держал кнут рукой, в то время как немного выше ручейки крови спускались с рассеченной раны на орудие пыток. Парень лишь улыбался. Взъерошенные чёрные волосы с едва видимой сединой встали дыбом от страха, но он улыбался. Буря эмоций, ощущений и чувств бушевала в его голове, разбивала идеи, рушила варианты и сжигала мосты в будущее — был только он, только его противник и только тот кнут.
Собрав волю в кулак, Ли замахнулся что есть силы и ударил своего мучителя в челюсть. Тощий Надзиратель пошатнулся. Из разбитой губы хлынула кровь, но он не упал. Словно удар колокола, это разбудило всех и каждого. Не было ни одной клетки, хозяин которой не прилип бы как можно ближе к этому комку воли к жизни. Уильям «Из Джонбсоро» Хантер до сих пор помнил, что он шепнул в этот миг — что кричало в нём, что есть сил, но вырвалось едва слышимым всхлипом боли и жажды:
— Я выйду отсюда.
Парень замахнулся и нанёс ещё один удар. Хруст кости раздался в напряженной тишине, а наркоман, схватившись за нос, выронил плеть и попятился к соседней клетке. Удар. Удар. Ещё удар. Залитые кровью глаза уже не видели ничего другого, кроме как валяющегося на полу куска мяса, заслуживающего смерти.
— Выйду, — шептал он. — Выйду. Выйду.
Он так и не понял за всю свою жизнь, что мешало другим сделать то же раньше. Словно напуганное стадо овец, люди сидели в своих клетках и медленно дожидались гибели ровно до той поры, пока кто-то не восставал. Не выходил из своей тюрьмы, избивая палачей и даже не замечая, как к нему медленно подходит его смерть. Будь с ним кто-то рядом, и его маленький бунт завершился бы грандиозным освобождением всех рабов до единого, но нет. Ведь их всех — тех, что находились в камерах, что держались за решётки, как за часть себя, и давно забыли запах свободы, сдерживало вовсе не заточение — их держал страх. За порывом ярости Ли не увидел, как возле него возник Хозяин. Лишь свист хлыста с двумя лезвиями на конце оповестил о прибытии его гибели. Всё, что он успел сделать — это подставить левую щеку.
