Он совсем не замечал то, как темнели его руки, совсем не увидел, как силуэт, появившийся сзади по левое плечо, полностью слился с ним — он совсем не чувствовал той тьмы, что обволокла его — только боль, только потеря от следующего шага, сделанного в пропасть: «Как и отец, как и Вейлон, как и Алиса — как и все они…».
И не было больше никого в том доме: был только он, был Айви, и был Илай — тот, что и выстрелил исподтишка. Уильям смотрел на него, поднявшись на колени, и не мог понять. Нет, ему было отчётливо ясно то, зачем выстрелил старший Брат — ему было неясно другое: как он сам это допустил? Эмоции мешались одна с другой, сливались в непонятную простому человеку смесь агонии и ярости, боли от утраты друга и злобы от приобретения врага, непонимания от несправедливости мира и осознания, что только он мог стать той самой справедливостью. Лишь две вещи были однозначными в его внутреннем мире: сердце билось всё быстрее, а тьма всё крепчала.
— Ты же знаешь, что я не мог по-другому, — Илай стоял с руками за спиной, придерживаемый Вороном. — В конце концов, это было тем, за что мне заплатили.
Нет, он точно не знал, что нельзя было по-другому, точно не мог осознать то, что тот выстрел был сделан только ради денег — человек не стреляет в детей, человек не падает так низко только ради выгоды — это доступно лишь чудовищам. Таким, как он, таким, как его брат… Нет — таким, как они все — наёмники, убийцы, монстры…
Он едва ли ощущал боль от колена, поднимаясь на ноги, он едва ли вообще мог что-либо ощущать — он лишь видел его, видел Илая перед собой, понимал, что ни он сам, ни его брат не должны были пережить паренька, что они точно не переживут его надолго.
— Нихрена себе, — шепнул Альвелион, увидев то зрелище — Уильям Хантер, оскалившись, стоял на прострелянной ноге, из которой ручьем сочилась кровь. — Уильям, тебе нужно…
Он его не слышал — он только видел перед собой цель, видел через тьму, видел вместе с ней. Только одно спасало Брата Илая от мгновенной смерти — револьвер улетел слишком далеко, так что он, хромая, медленно шёл на него. Столько хотелось сказать, хотелось открыть те чёртовы глаза тому чудовищу на то, сколько же он разрушил одним движением пальца, сколько надежд, сколько стараний, сколько радости и чистоты умерло вместе с тем парнем, но нет — приходилось лишь давить в себе тот подлый кислый ком, подступающий к горлу.
Хотелось разорвать мир на части, порвать на клочки весь холст, чтобы тот увидел, что натворил — чтобы в пустоте, оставшись наедине со своими мыслями, осознал, сколько уничтожила его жадность. Но его ли?.. Нет — их обоих. Жадность одного побольше заработать и жадность другого никем не рисковать — они уничтожили тот мир. Теперь первому ни к чему деньги, а второму… второму и рисковать больше некем.
— Сделай это быстро, — кивнул он охотнику, не поднимая глаз. — Без долгих речей и пафо…
Удар. Казалось, человек не может бить так сильно. Старик переклонился, освободившись от хватки Ворона, но свобода была недолгой — Уилл схватил его за шиворот и бросил на ближайший стол.
Одна из ножек треснула от веса наёмника, и стол покосился. Минералы, как их называл Ней, десятками посыпались на пол, принося падающему на них Брату острую, очень похожую на шрам младшего, боль. Охотник тут же последовал за ним, упав на колени и схватив того за воротник. Удар, удар. С каждой мимолётной болью в костяшках, с каждым резким выдохом тень в нём становилась всё сильнее, агония становилась крепче. «За что?! — не мог понять он. — За что?!»
Удар, удар, ещё удар — словно динамическая медитация, они приносили покой и умиротворение в тот хаос, что творился в голове, были слабеньким белым парусником посреди бесконечного шторма — удары по живому человеку.
В одну секунду старший смог оклематься, смог вырваться из паники и схватить один из упавших камней. Лучше бы он этого никогда не делал — моральная боль только укрепилась физической; тень, полностью обволокшая тело, словно закричала: «Свободен!» — перехватив камень, Хантер бил прямо по глазам Брата, и в тех ударах была вся его ненависть — он бил не именно по Илаю, он бил по всем: по Эволюции, по Золоту, по нему, по Чарли, по Джеку, по Генриху, по Александре и по Салливану, по себе самому — в том замахе, нацеленном в левое око, была вся его тьма, и он был нацелен на всех. Удар.
— Стой!
Что-то крепкое держало его хватку, сдерживая окровавленный камень. Что-то тёмное — темнее, чем он сам — оно источало из себя невиданное количество энергии, невиданное количество ненависти ко всему — Ворон. Кусок минерала буквально врезался ему в ладонь, костяшки пальцев трещали одна за другой, но он держал и, оскалившись, шептал, пытаясь не дать пересилить себя:
— Слишком… лёгкая… смерть.
