Телевизор пикнул и проморгался, когда большой палец окончательно погрустневшего доктора медицины Ляхина ткнул в украшенную стандартной пиктограммой кнопку. «Планета животных», один из лучших каналов, прорезавшихся за последние несколько лет в сетке вещания, всего-то два десятка лет назад состоявшего из «Первого», «Второго» и «Ленинградского». Теперь здесь были сплошные слоны, тигры и медузы: и если кто-то кого-то с рычанием ест, то исключительно от голода. Обрывки разодранной кожи могут лететь в разные стороны, земля вздыматься под ударами копыт мечущейся в почти безнадежной попытке выжить жертвы, но, во всяком случае, это не сопровождается рассуждениями уверенно работающего клыками и когтями крупного кошачьего о демократии и своих правах на чужое мясо. Живая природа — это было то, что одинаково всегда. Чем можно любоваться, каким бы ужасным ни казался на первый взгляд процесс, обеспечивающий ее круговорот. Более того, все эти хищные зверюги действительно были поразительно красивы — не зря их именами называли столько поколений боевой техники.
После двух десятков секунд рекламной заставки с сосущим бутылочку с молоком умилительным тигренком экран разродился панорамой желтовато-зеленой степи. Парящий в почти белом небе орел, торопливо бегущий куда-то по своим делам суслик — сплошное спокойствие и умиротворение. Потом чуть напряженный голос диктора начал комментировать сменившийся кадр, и уже положивший было палец на кнопку Николай поперхнулся и застыл. Контраст после мирно пасущихся овечек был разительным. Человека с менее натренированными нервами должно было пробрать до костей…
Посмотрев программу минут пять, Николай обалдел окончательно и сел уже прямо. Переводчик явно чувствовал себя не слишком комфортно, и сквозь длинноватые паузы без большого напряжения можно было «пробить» соответствующие куски оригинального текста на английском. «Россия», «Россия», «Россия». «Продолжающая игнорировать требования международных организаций», «Последняя страна в мире, практикующая это варварское…» Съемки действительно были жуткие: шкуры с ягнят срывали заживо, и те даже не блеяли — стонали. Черно-белая картинка прыгала и поворачивалась в разные стороны, то наплывая на склонившуюся над бьющейся овцой фигуру с длинным ножом в руке, то милосердно давая зрителю перевести дух. «Россия», «русские», «варварские», «возмутительные»… Слова вбивались в слушателя, как гвозди. Мелкий латинский шрифт, бегущий по низу картинки, не добавлял к этому почти ничего. Более того, требовалось довольно значительное усилие, чтобы на него переключиться и вообще понять, что значат эти строчки. «
«Я маньяк, — сказал Николай сам себе, вырубив громко чмокнувший телевизор и изо всех сил стараясь привести выражение лица в норму. — Потому что так не бывает». Знаете, то, что герой включает телевизор, а там совершенно случайно передают важную для него новость, — это стандартный, давно всем надоевший киноштамп. В жизни так не бывает никогда. В жизни, если тебе нужно узнать прогноз погоды, то приходится пять минут щелкать по всем каналам, продираясь сквозь оптимистичную рекламу пива, подгузников и трейлеры очередного шедевра отечественного режиссерского гения. А тут… Николай подергал сначала левой щекой, потом правой. «Послевкусие» от не досмотренного до конца документального фильма было потрясающее. Во рту было кисло, солоно и пахло металлом — как бывает, когда сам себя как следует укусишь за внутреннюю часть щеки. Тупо глядя в стену, Николай вдруг как-то четко осознал, что его «обдало», как это бывало пока всего несколько раз в жизни. Это было знание — окончательное и бесповоротное, не допускающее никаких рассуждений. Пусть до этого момента можно было старательно убеждать себя: все не так плохо. Мол, просто он переработался, и угнездившаяся в голове доминанта не дает ему покоя, отфильтровывая все не подходящее под уже сформировавшийся в голове параноидальный тезис: «Ай, нас никто не лю-юбит!» Но этот глупый, непонятно как вообще родившийся фильм словно прорвал какую-то последнюю мембрану в его мозгу… Если дошло до такого, до прямого подлога открытым текстом, без малейшей оглядки на уже последние остатки совести, — значит, дело плохо совсем.
