Мирослава еле кивнула. От нахлынувших чувств кружилась голова и подкашивались ноги – царь впервые был так близко. То, что случилось дальше, перевернуло мир ворожеи. – Драгослав наклонился и поцеловал её.
Теперь она точно выполнит любое его веление.
– Раз, два, три, четыре… Посчитаем в сыре…
– Довольно! Ты хоть иногда можешь молчать?
Борислав хмуро посмотрел на сердитого Ратибора, который вместе с Иваном шёл по улице следом. Серая мгла следила за витязями, клубясь подле обшарпанных домов, прячась у заборов палисадников, низкорослые деревья которых украсил иней, мерцая белёсыми, не знавшими сна глазами.
– Если я буду молчать, то отдам ум Сварогу! – громким шёпотом возмутился Борислав. – Была бы моя воля, вообще на улицу б не выходил.
– Годогост говорит, что мы должны сохранять силу духа, – ответил Иван.
– Мне бы просто дух сохранить, – поморщился Борислав. – А когда идёшь в тишине, а вокруг…
Тьма у ближайшего дома шевельнулась, обдав холодом и сверкнув стальными очами.
– Давай лучше про сыр, – перебил Бориса Ратибор, ускорив шаг.
Борислав кивнул и, озираясь, тихо забубнил. Ратибор и Иван шли следом. Улица была неширокая и бедная – деревянные дома жались друг к другу под мглистым небом. Большинство ставен было закрыто – несмотря на тяжёлое полуголодное время, сварогины не скупились на золотой огонь даже днём – навьи не жаловали яркий свет, а вот заглядывать в окна любили.
Борислав подвёл друзей к невысокому покосившемуся дому, сквозь щели резных ставен которого пробивался свет, и, остановившись, проговорил:
– Вот мы и пришли. Матушка Агафья дома. – Борис посмотрел на друзей и, оглянувшись – не увязались ли следом навьи, – поднялся по ступеням крыльца и постучал.
Дверь открыла невысокая полноватая женщина в платке и, пугливо озираясь, пропустила гостей в сени: в полутёмном доме витал запах недавно приготовленного обеда, свежего хлеба и топящейся печи – душный воздух был тёплым.
– Хвала Богам, за вами не вплыло тумана, – говорила Агафья. – Прошлый раз, когда одна навь явилась, думала всё – погибнем. Еле изгнали, великая Свагора, – причитала, пока витязи снимали плащи. – Так страшно жить стало, – сложила у груди руки. – Думаю, даже Богам неизвестно, что с нами будет…
Ратибор взглянул на полненькую женщину – теперь ясно, в кого Борислав. Его мать была такой же круглолицей, как и он, с искренним добрым взглядом.
Борислав представил матери Ивана и Ратибора.
– Идёмте, дорогие гости, – не умолкала Агафья. – Вот, умойтесь, – заботливо указала на умывальник, стоящий подле входа в горницу. – Я уже обед на стол поставила. – Агафья, бросив взгляд на покорно моющих руки витязей кивнула, и, открыв дверь в соседнюю коморку, громко произнесла: – Маруся! Любляна! Ваш брат вернулся с гостями! Несите соленья, да и хлеб тоже! Сегодня у нас гости, не морить же их голодом!
– Мам, разве хлеба не достаточно? – из кухни выглянула Маруся – худая юркая девчонка с длинной косой.
– Не достаточно! Я же сказала, сегодня мы устроим пир! – подбоченилась Агафья, и Маруся, кинув смущённый взгляд на замерших витязей, скрылась в дверях. – Надо же хоть чему-то радоваться… – вздохнула Агафья. – А то и помрём до того, как соленья прошлогодние прокиснут… Всё на чёрный день оставляю.
– Сейчас в погреб спущусь, – послышался Марусин голос.
– А вы что ещё стоите как не свои? – Агафья обернулась на Бориса, Ратибора и Ивана. – Проходите, не топчитесь! – указала на дверь.
Борис сконфуженно прошёл в большую горницу – комнату с тремя окнами, между которыми стояли высокие деревянные шкафы, и крытым белой скатертью столом в центре. Борислав неловко оглянулся на проследовавших за ним друзей – просил же матушку обращаться с ними как с почётными воинами, а не как с неразумными детьми! Но разве мать его слушала…
– Всё хорошо, – улыбнулся Ратибор и положил на плечо смущённого Бориса руку. – Я бы очень хотел, чтобы у меня была такая матушка, – прошептал, покосившись на дверь, из-за которой всё ещё доносились указания Агафьи своим дочерям. – А у меня никого нет… – сказал он грустно и проследовал к столу.
Борислав растерянно смотрел на Ратибора и, решившись, подошёл к другу:
– У тебя есть мы! – улыбнулся он, и Ратибор согласно кивнул. Оба витязя сели за стол.
– Да, – подтвердил Иван и сел рядом. – У тебя есть мы, – кивнул витязь и, переведя взгляд на Борислава, сказал: – Матушка у тебя хорошая.
– Ну всё, Любляна опять хлеб в печи передержала, – вошла, сокрушаясь, Агафья. – Вот достанется кому-то хозяюшка! Вечно воро́н считает!
– Мам, – насупилась Любляна и прошла в горницу следом. В отличие от Маруси, Любляна была сложена так же крепко, как и мать.
Любляна поставила дымящийся хлеб на стол, и Ратибор ощутил, как, оказывается, голоден. И как давно он не ел по-настоящему – в кругу семьи и близких.
