Впрочем, меня его вид интересовал в последнюю очередь. Я глазел на ветчину, покачивающуюся перед моими глазами. Сознание, помимо желания принять по четыре-пять часов сна на каждый глаз, родило что-то еще. Я долго пытался понять, что это, наконец сообразил – я хотел кушать. Вполне, между прочим, естественное желание. Все живое иногда хочет кушать. Я не исключение.
Поэтому просто снял с бляшкиной вилки ветчину и съел ее.
Какое-то время тот переваривал случившееся, потом выкинул руку вперед. Так, что острие вилки остановилось в каком-то сантиметре от моего левого глаза. Стало немножко не по себе. Ветчина попыталась застрять в пищеводе, но не успела, провалившись-таки в желудок.
– Завалю, гнида! – завизжал Бляшка.
– Пистон, меня завалить хочут! – завизжал я.
Цокая каблуками, Пистон выскочил из кухни и уставился на нас. Допускаю, что картина была презабавная, но смеяться он не стал, просто спросил строгим голосом няньки-наставницы, у которой в детском саду дети друг у дружки сигареты тырят:
– Чего это вы тут за терки устроили?
– А он смерти моей желает! – наябедничал я.
– А чего этот урод мою ветчину сожрал? – наябедничал в свою очередь Бляшка. От обиды голос у него сделался на редкость писклявым и противным.
– Это не твоя ветчина, – возразил я. – Это моя ветчина. Могу я в своем доме своей ветчины пожрать?
– Ну-ка, заткнитесь оба! – рявкнул Пистон. – Разборки тут устроили из-за какой-то херни. Ну, сожрал и сожрал. Оголодал фраер, чего ты на него наезжаешь? И вообще, завязывай с ветчиной. Полпалки уже схавал, куда только лезет? Глистов кормишь?
– У меня нет глистов! – возразил Бляшка.
– Так заведи! – Пистон явно начал сердиться. – А этого кантика трогать не вздумай! Он – наше прикрытие.
– А когда мусора машину подгонят – можно будет валить?
– Нет, бля, идиот! Мы его с собой возьмем! Ты что, совсем поляну не сечешь? Если мы в машине без заложника останемся, они просто расхерачат ее в говно, и нас вместе с ней.
– И чего? Мы его так и будем с собой таскать?
– Не, ну ты точно дебил. Тебя зачем из дурки выпустили?
– Его не выпустили, а выгнали, – не удержался я. – Потому что он у них весь галоперидол сожрал.
– Заткнись! – хором посоветовали они мне. Бляшка, правда, к этому еще добавил «Крыса!». Но я не обиделся. Потому что Пистон продолжил развивать свою мысль, следить за которой было гораздо интересней:
– Машина – это первый этап. Мы на машине далеко не уедем. А если уедем, то они нас в легкую выпасут. Поэтому мы, Бляшка, поедем на аэродром и закажем там вертолет с экипажем. А вот когда у нас в заложниках будет целый экипаж, можешь с этим фраером делать все, что хочешь. Даже полезно будет – пусть врубятся, что мы не шутки шутим.
– Я подожду, – пообещал Бляшка.
– А вертолет они не выпасут? – уточнил зачем-то я.
– Не твое свинячье дело, – сказал Пистон и был, в общем-то, прав. – У нас будут автоматы и парашюты. Да с вертолета и по лестнице спуститься можно. И просто спрыгнуть. А Россия большая, и диких мест в ней – море.
– Тогда вам лучше было сразу в эти места линять, а не заруливать ко мне на ветчину, – заметил я.
– Заткнись, – сказал Пистон. – А то я скажу Бляшке, и он тебе глаз выколет.
– Не надо, – сказал я.
– Вот и я так думаю, – Пистон самодовольно усмехнулся и скрылся в кухне.
Впрочем, ненадолго. Через пяток минут он нарисовался снова. Все с тем же джентльменским набором – в правой руке бутерброд с ветчиной, в левой – чашка с дымящимся кофе. Вот так и зарождаются традиции, понял я.
Бляшка посмотрел на него, облизнулся и жалобно проблеял:
– Слышь, Пистон, а можно я тоже еще ветчины похаваю? Че те, жалко, что ли? Все равно халявная.
– Не халявная, а моя, – возразил я, но меня проигнорировали. Пистон, устроивший себе наблюдательный пункт у окна, сделал разрешающий жест рукой, и осчастливленный Бляшка умчался в кухню, унося с собой свою страшную вилку.
Минут через пять блаженной тишины, в течение которых я чуть не заснул, во дворе раздался звук сирены.
– Началось, – довольно сказал Пистон и прилип к окну.
Я стряхнул с себя сон и зажмурился, потому что понял, что мне стыдно. Перед соседями. Они и так смотрели на меня не очень уважительно, считая раздолбаем, психом и полукриминальным элементом. Но если раньше я мог им хоть как-то возразить, то с настоящего момента крыть будет уже нечем. Потому что строгий мент сейчас наверняка начнет орать в матюгальник на весь двор что-нибудь об освобождении заложников, рядом с ним соберется человек двадцать его сослуживцев, возможно, припрутся журналисты. И наверняка он прихватил с собой компанию омоновцев или собровцев – на предмет взять мою квартиру штурмом, если такая возможность представится. Короче, скандальная слава и мне, и дому, в котором я пока имею честь проживать, гарантирована. И вряд ли жильцы этого дома скоро забудут такой хипеш.
Снизу действительно начал что-то вещать Николай Васильевич. Как я и предполагал, в матюгальник. Несмотря на это, слышно его было хреново – по причине закрытого окна.
