– Вот и славненько. Вот и чудненько. Ты запись-то сохрани. И судье, и прокурору будет интересно узнать, как ты с опрашиваемыми общаешься. Да, кстати. Если тебе приспичит еще раз услышать правду от меня, ты повестку пришли. Левым соском клянусь – по повестке обязательно прибуду.
Я развернулся и пошел к парадному входу.
– А у меня тут записано, как ты мне побоями угрожал! – обиженно напомнил он мне вслед.
– Ложь, – бросил я, не оборачиваясь. – Все ложь, кроме двадцать второй поправки. А у нас она не работает.
А чего мне – спорить с ним, что ли? Кто докажет, что это я ему угрожал? Кто докажет, что я вообще кому-то угрожал? Я вообще ни разу голоса не повысил. Может, это я во сне бредил, а он шпионски подкрался и записал мой бред для использования в личных целях. Так что это, граждане судьи, не аргумент-с!
Прокурорский обогнал меня у самой лестницы. Очень несчастный и задыхающийся от несправедливости бытия. Пробежал мимо и даже не попрощался. Так и растаял в загазованном городском воздухе.
Я вынул сигарету, остановился у лестницы, закурил. В моем понимании, наступило время ждать. Пока почти Гоголь закончит разговоры с гаишником, пока снизойдет до моей скромной персоны… У меня оставалось всего четыре сигареты, не считая той, что в зубах. Я очень надеялся, что этого хватит. Потому что искать ларек не хотелось.
К моему удивлению, Николай Васильевич нарисовался, когда я не докурил и первую. Широко улыбаясь, он сбежал вниз, сам взял мою руку и крепко пожал.
– Это сейчас чего было? – настороженно уточнил я.
– Выражаю тебе, Мешковский, благодарность от лица всего коллектива Советского РОВД. За искоренение кирилловщины на территории означенного РОВД.
– Нихрена не понял, – честно признался я.
– Лихо ты Кирилова, Мешковский, – пояснил строгий мент. – Он нас всех тут уже достал. Гнилой товарищ, а поделать ничего нельзя – он наше РОВД, в некотором роде, курирует. Все знает, все умеет, всем в печенку залез. Если хочешь знать, тут каждый ползарплаты бы отдал, чтобы вот так его за грудки потаскать. А ты в день знакомства умудрился. Я же говорю, везунчик.
– Я бы лучше с кем-нибудь на ползарплаты поменялся, – возразил я. – Как-то не подумал, что нас могли видеть.
– Все отделение у окна в курилке собралось, – усмехнулся почти Гоголь. – Любовались.
– Там что, окно было? – я нахмурился. – Докладную никто не накатает?
– У нас стукачей нет, – гордо заявил строгий мент.
– Ну да. Только перевертыши, – мой язык опять опередил меня, но я тут же поймал его и стреножил. – Извини, это так… Сорвалось… Нервы, недосыпание.
– Замяли, – почти Гоголь заметно помрачнел.
– Ладно. Что у нас по плану? Пойдем к тебе в кабинет, опросишь меня на предмет сбежавшего Пистона?
– Да, пожалуй, – по его кислому тону я понял, что процентов пятьдесят своего доброго расположения ко мне Николай Васильевич утратил если небезвозвратно, то надолго.
– Только это, – я замялся, подозревая, что опять скажу не очень приятную для него вещь: – Я Генаху отпустил. Ему деньги зарабатывать надо, чего он тут тереться будет? Тем более что Пистон по мою душу приезжал.
– Не смертельно, – почти Гоголь и вправду смерил меня взглядом гробовщика, но арестовывать решил погодить. – Пока и твоих показаний хватит.
– Тогда пошли, – я тяжело вздохнул и выбросил давно потухший окурок. Интересно, когда мне наконец удастся поспать?
Строгий мент отпустил меня на удивление быстро. Видимо, реплика про Балабанова-перевертыша задела его не очень. Либо он понял, что Миша Мешковский пребывает в явном неадеквате, а потому относиться сейчас к его словам на полном серьезе глупо.
Я даже больше скажу – половина протокола была Николаем Васильевичем уже заполнена. Видимо, гаишник постарался – слил все, что я вложил ему в голову по дороге. Поэтому мне оставалось только уточнить некоторые детали, прочитать и расписаться. После чего Николай Васильевич упаковал листочек в какую-то папку, посмотрел на меня исподлобья и сказал:
– Ну, вот и все, гражданин Мешковский.
– И что мне дальше делать? – вяло осведомился я.
– В смысле глобальном?
– В смысле локальном.
– А! Иди домой. Спать, небось, хочешь?
– Это вопрос в воздух? – уточнил я, потому что только полный идиот мог спросить такое у человека, не спавшего с мое. Николай Васильевич, надо отдать ему должное, идиотом не выглядел.
– Уйди, Мешковский, а? – попросил он. – Мы с тобой тут до вечера протрепаться можем, с твоими способностями. А в мои планы это не входит.
– Яволь, – сказал я. Встал и ушел.
Поскольку Генахи под стенами РОВД не было, пришлось плестись к трассе и голосовать. Непривычное, надо признать, занятие, но я рассудил, что трястись в автобусе будет еще более непривычно. А потому поплелся и проголосовал.
Бомбила, подобравший меня, оказался, к счастью, человеком неразговорчивым. Выслушал адрес, наставления по поводу оптимального маршрута – ну, не удержался я, хоть и знал, что бомбилы, как и честные таксеры, этого не любят, – кивнул и, засунув в ухо горошину наушника, стартовал. Так и ехал всю дорогу молча, только головой подагрически подергивал в такт неслышной для меня музыке.
