— А я ничего не смогла взять из еды, уж больно дорогой проезд. Только благодаря товарищам, которые работали с мужем, и собралась в дорогу. Иногда, по субботам, они приносили мне деньги, — рассказывала одна из женщин.
— Да вы не беспокойтесь, они там все делят между собой, там крепкая организация, — разъяснил женщинам Антон.
— Вот я и говорю, что в ООН поднимался вопрос о политических заключенных. Сама по радио слышала.
— А я в ООН не очень-то верю. Ну, отозвали послов, и что дальше? Все по-старому осталось.
— Я приведу пример с моим сыном. Мы крестьяне, у нас ничего нет: ни мула, ни повозки, ни клочка земли, который мы могли бы обрабатывать. Нам до зарезу нужно, чтобы нашего сына скорей выпустили. Я уж совсем извелся, сил нет батрачить. Вон ей да мне, — старик указал на жену, — если нашего Кристобаля не выпустят, придется пойти просить милостыню. Он у нас единственный сын, и только он может нам помочь. Ему сейчас двадцать четыре года.
Антон, широко открыв глаза, вспоминает подробности поездки к отцу. Перед ним как живое стоит лицо тюремного офицера в окошке, через которое принимают передачу.
— Фабрисиано Лопесу никаких передач не надо.
— А куда его перевели? — испуганно спросила женщина.
— Никуда не перевели. Просто ему ничего уже не нужно.
Внезапно женщина все поняла.
— Его убили! Его убили! — закричала она.
Это был крик, вопль всего народа — женщин, мужчин, детей, — громкий и неудержимый.
Мать расстрелянного упала в обморок. Рухнула как подкошенная. Несколько женщин унесли ее на руках. Дети, перепуганные криком и смятением взрослых, жались к материнским юбкам, стараясь спрятаться.
— Какой хороший был парень. Его убили только за убеждения, никогда никому не сделал зла.
— Из дома выволокли живым, а теперь отправили на съедение червям.
— Замолчите! Замолчите! Криками тут не поможешь.
— Если сейчас же не замолчите, никаких свиданий не будет, — пригрозил женщинам тюремщик в хаки.
Родственники заключенных прошли в зал для свиданий с арестованными. Все стараются занять место поближе к решетке, обтянутой еще частой металлической сеткой. Нечем дышать. Пальцы стискивают проволочные ячейки, лица прижались к решетке, глаза впились в дверь, через которую должны выйти заключенные. Раздаются гулкие шаги надзирателя.
И вдруг неудержимый всплеск криков. На первый взгляд бессмысленных, непонятных. Каждый старается перекричать соседа.
— Да ты потолстел!
— Я принесла тебе яиц и немного хлеба!
— Табак! Ты слышишь? Та-бак!
— Дочка здорова, а сынок чуть прихворнул. Я оставила его у твоей сестры.
— Что ты сказала?
— Дочка здорова!
— А ты?
— Я хорошо!
— Хорошо?
— Хорошо!
— Все здоровы!
— Я нашла работу!
— Где?
— На заводе.
— Товарищи шлют тебе привет! Собрали денег на мою поездку и на передачу для тебя!
— Передай им привет!
— Как твоя учеба, Антон?!
— Математику сдал.
— У тебя есть невеста?
— Иногда гуляю с одной девушкой.
— Я говорила с адвокатом. Подадим на пересмотр дела.
— А как идут дела на воле?
Гулко раздавались шаги надзирателя. Молодые мужчина и женщина смотрели не отрываясь друг на друга, не произнося ни слова. И вдруг он, схватившись за решетку, закричал:
— Мария! Мария! Как только выйду, поженимся!
— Я будто не в себе, столько собиралась тебе сказать, а сейчас не могу и слова выдавить. Пять месяцев ждала этой встречи, все помнила, что надо сказать, а теперь вдруг забыла…
Маленькие дети то возились, играя на полу, то вдруг замирали, прижавшись к решетке.
— Не плачь, Хуанито. Смотри, вот это твой папа. Позови его.
— Папочка! Папочка!
И отец, взрослый мужчина, плакал, стискивая железную решетку.
— Скажи еще что-нибудь, сынок, скажи!
На улице, у ворот тюрьмы, воздух был пропитан светом и вздохами.
Точно изваяние, высилась посреди улицы фигура матери расстрелянного. Снова раздался ее крик, безутешный и хриплый. Две женщины держали ее под руки.
— Он был у меня единственный! Единственный! Они убили его! Но лучше пусть он умер героем, чем стал бы предателем!
Хоакин с Антоном, когда подошла их очередь, проголосовали против.
Рамиро де ла Ос Моратала, бывший участник фашистского крестового похода, бывший участник кампании в России, вошел в свою комнату. Он был высок ростом, чуть сутуловат, сухопар, с длинными, худыми руками. Лицо костлявое, с бледной кожей. Концы усов свисали вниз. Нос большой, прямой, маленькие глаза глубоко спрятаны. Веки голые, без ресниц.
— Ресницы я потерял в русскую зиму на озере Ильмень, — объяснил он.
По утрам Рамиро работал в конторе, а по вечерам — курьером на картонажной фабрике.
— Если утром я не ударяю палец о палец, — говорил он, — то по вечерам сбиваю все ноги, бегая по Мадриду. Но за утреннюю работу мне платят всего семьсот в месяц, а на них не проживешь.
Родился он в Вальядолиде. К началу гражданской войны тридцать шестого года Рамиро имел в кармане членский билет НПХО[17], немного знаний (он еще только начал учиться) и великие надежды на будущее.
Теперь ему стукнуло тридцать три. Жене его, Бланке, было чуть меньше. Дочь их звали Аделитой, и внешностью она была вылитая мамаша.