— Нет! Что действительно устарело, так это твоя сказка про успех. Как бы ты ни приукрашивал ее и ни омолаживал — она стара как мир. На сцене появляется честолюбивый желторотый юнец — младший сын обнищавшего герцога, обладателя шести оскудевших поместий, или это сын викария, или доктора, или просто сирота, или выходец из неимущего класса — и вступает в единоборство с жизнью, решив добиться успеха исключительно своим умом. Ты плетешься в хвосте, а вовсе не возглавляешь процессию. Одно и то же — от Уолси до Уилсона, от Пипа до Джо Лэмптона. Где тут новое слово? Ты устарел. При современной технике, когда столько людей может жить в комфорте, материальные блага, отмечавшие когда-то, как нашивки, продвижение вперед по пути успеха, с каждым днем обесцениваются. Ну, переедешь ты в дом попросторнее, будешь ездить в автомобиле побольше и т. д. и т. п. — так ведь это только вопрос масштаба, а, в общем-то, все остается по-прежнему; ты не вырываешься из тисков бедности, а лишь переваливаешь свой зад с подушки потоньше на подушку потолще. Только и всего. Или, может, заняться сколачиванием состояния для наследников? Или еще… ты становишься известным, к тебе приходит успех — хорошо, прекрасно! Но какого дьявола… Ты знаешь кое-что о силах, водворивших тебя на это место, и не слишком их уважаешь, не слишком уважаешь и себя за то, что согласился на него водвориться, знаешь ты и то, что в любой момент тебя могут турнуть за милую душу. Ты звено системы, которой нужен, но нужен постольку, поскольку знаешь свое место. И как бы занимательно ни было проводить часть жизни в обществе, очень скоро это сводится к тому, что ты отдаешь часть жизни этому обществу — может быть, это и приятно, соблазнительно и так далее, но я так не считаю, вот и все.
— Боюсь только, Ричард, что в деревенском домишке от всего этого больше не схоронишься.
— Почему бы и нет? Разве не так же скучно околачиваться в фешенебельных ночных клубах — «Катманду», например, или «Сан-Франциско», или что там еще сейчас в моде, баловаться наркотиками, или пить, или что там еще — в этом, по-моему, есть что-то от леммингов. Так или иначе, мне это нужно, как собаке пятая нога. Я захотел жить здесь. Захотел! Я уж забыл, что у меня могут быть такие желания — определенные и недвусмысленные.
— По-моему, ты так лезешь вон из кожи, говоря о своем нежелании идти в ногу с модой потому, что в душе тебе этого очень хочется.
— Я так и знал, что ты это скажешь! Что я могу возразить тебе? Пусть за меня доказывает жизнь.
— Гм! Твое дело! Кроме того, становится модным быть немодным. Последний крик!
Они еще выпили, а потом покатили обратно в Кроссбридж, потому что Антония захотела переодеться. Дэвид откуда-то прослышал, что в Уоркингтоне есть «классный» ресторанчик, даже с концертной программой — мим, два исполнителя непристойных номеров, привезенных из Бредфорда, новый сногсшибательный поп-джаз и сверх всего этого «Палм-Корт трио», которое играет легкую классическую музыку с 8.30 до 9.15 для более солидной публики. Он настоял, чтобы они поехали туда, и там в комнате с продымленными, засаленными, пожелтевшими от времени обоями, с репродуктором, который время от времени испускал скребущий по нервам электронный вой, среди нагромождения пивных бутылок, трясущихся щек, неугомонных ног, взрывов пьяного гогота, кружек пива, хрустящего картофеля, кутерьмы праздных часов они напились. Антония была в полном восторге — половину времени она проводила за тем, что обдергивала свою мини-юбку, другую же половину распалялась под взглядами, настойчиво следившими, как ее юбчонка ползет обратно к пупу. Дэвид становился все больше похож на карикатуру на самого себя, он был здесь как рыба в воде, веселился, заставляя вспомнить о легкомыслии и шике викторианской толпы, и одновременно пристально посматривал на Ричарда, хищно следил за ужимками Антонии, с удовольствием сознавая, что второго такого стреляного воробья и при этом столь бесстрастного наблюдателя здесь не сыщешь.
— Общинный строй! — кричал Дэвид. — Не нужно было тебе уезжать из Лондона.
О, очутиться сейчас, в разгар лета, в Лондоне, где по Олд-Кингс-роуд прогуливаются, вихляя бедрами, едва оперившиеся цыпочки и смазливые расфуфыренные мальчики, где разговор быстр и остер, как хорошо выдержанный сыр, где звучит барабанная дробь смелого нового мира и где каждый ублажает лишь самого себя. А кто вы таков, мистер Годвин? Спроси что-нибудь попроще, Фред! Покуда жив, ответа нету, умру, и кто-то даст ответ. Если уж на то пошло, мистер Годвин, то Собственной Персоной Вы не существуете — вы просто-напросто совокупность характерных черт, и точное определение вам дадут, только когда вас не станет. Пусть вас не станет — о, тогда, мистер Годвин, мы будем точно знать, кто вы и где, все станет ясно, как очи ребенка, как запах лимона и покров на звезде. Звезда — это только для рифмы. Уверен, что вы воспримете это по достоинству, вашему брату сейчас надо столько всего воспринимать по достоинству, что ум у вас превращается в насыщенную губку.
