Там-то, в тростнике, на мелководье и лежал его старый кореш Борька Лебедев. Тихое течение мерно колыхало его волосы, и снулые мелкие рыбки деловито ощипывали со всего тела кусочки кожи, и вытягивали из выклеванных к утру глазниц последние серовато-кровавые ошмётки глазных яблок.
Домой Матвей Акулов вернулся только во второй половине дня. Едва завидев его из окна, Зинаида выскочила на улицу, намереваясь немедленно высказать муженьку всё, что она о нём думает.
– Явился, не запылился… – начала было она, но осеклась. Закрыв за собой калитку, Матвей медленно сполз спиной по столбу и уселся прямо на землю.
– Господи, – всплеснула руками Зинка. – Моть… Что с тобой?
Он не ответил, устало смотрел куда-то в сторону, и на его неестественно бледном синегубом лице под левым глазом нервно подёргивалась мышца.
Она подбежала ближе, присела рядом на корточки, взяла его за руки. Руки были холодны, как лёд, и мелко дрожали.
– Моть, ты откуда такой, а? Где ж ты был-то? Пойдём, пойдём-ка в дом, тебе согреться надо и поесть…
– Ты прости, – тихо сказал Матвей. – Я это… в тайге заблудился. Заплутал.
– Ну ничего, ничего, сейчас, – тараторила Зинка, помогая ему снова подняться. – А я-то подумала, что ты с Борисом своим квасишь опять, даже и не сомневалась. Это ты меня прости, что не накормила вчера, ну ничего, пойдём, у меня и борщ готов, и котлеты, и чая с малиной тебе сейчас согрею…
На кухне она усадила его к освещённому жарким весенним солнцем окну, у которого было тепло, как у печки. Налила горячего борща с большим куском мяса, поставила на стол сметану, намазала сливочным маслом большой ломоть белого хлеба, зажгла конфорку на газовой плитке, поставила чайник.
– Ты ешь, ешь, пока горячее. А может, выпьешь стопочку, а?
– Не, – помедлив, ответил Матвей. – Не надо. Я поем просто.
Он вяло поковырял в борще ложкой, поднёс было её ко рту и вдруг скривился. Пошатываясь, встал из-за стола, но дойти до помойного ведра не успел – его вырвало прямо на пол клочьями зеленовато-бурой субстанции, с запахом застоявшейся тины.
– Ты там воду болотную воду пил, что ль? – спросила Зинка.
Он посмотрел то ли на неё, то ли сквозь неё мутным, осоловелым взглядом и не ответил.
– Где-то у нас был активированный уголь, – сказала Зинка. – Сейчас поищу. А ты ложись-ка в постель, раз худо тебе.
– Пожа… пожалуй, – борясь с подкатившим к горлу новым позывом тошноты, выдавил из себя Матвей.
– Ага, я тогда постелю. Ты давай это, умойся пока…
Матвей подошёл к умывальнику, взглянул на себя в зеркало. Увиденное ему не понравилось. Зинка, пожалуй, не зря перепугалась. А ведь она ещё не знала, что он дважды падал в обморок, пока шёл по Тагарлычке.
«С другой стороны, – подумалось ему, – Борька сейчас выглядит хуже. Она ведь затрахала его до смерти и утопила, эта маленькая чернявая девчонка. А меня… меня Василиса будет ждать двадцать второго. Тоже утопит, наверное…»
– Иди ложись, – позвала Зинаида.
Лёжа под тёплым одеялом, Матвей начал согреваться. Подёргивание лица потихоньку унялось, но дыхание оставалось учащённым, и сердце тоже билось быстро-быстро.
Как только он прикрывал глаза, перед внутренним взором на удивление ярко представала Василиса – то в топике, то без него, то танцующая, то склоняющаяся над ним. Её большие круглые груди, её нежная поросль кудряшек внизу живота, отражения костра в большущих изумрудных глазах, её улыбка, её запах – всё это на удивление живо и накрепко запечатлелось в его памяти, в его чувственном мире.
Настолько крепко, что собственный дом, двор, спальня, предметы обстановки, даже Зинка – всё казалось теперь призрачно-серым, безликим и невыразимо скучным.
Часа через два к ним в дом постучалась Надежда Лебедева.
– Твой дома? – спросила она. – А моего так и нету!
– Дома. Лежит, болеет. Он в тайге ночь провёл, заблудился, говорит. И, по-моему, он один там был.
– Да ну? – не поверила Надюха. – А мой тогда где? Удрал из дому с пузырём. Ну к кому ещё пойти мог?
Зинаида заглянула в комнату, увидела, что Матвей не спит.
– Ты сама пройди, спроси у него, – предложила она.
Тяжело шагая, так что на полках тихонько зазвенела посуда, Борькина жена зашла к Матвею. Легко можно было представить, как эта бабища приподнимает за бампер легковушку и как охреневают мужики. Причём охреневание мужиков могло произойти и внутри салона. Фигурой Надежда Лебедева напоминала профессиональную штангистку.
– Ну здравствуй, болезный. – В её интонации чувствовалась, скорее, деловитость, нежели сочувствие. – Где моего чёрта старого оставил?
– Дня три не видал уж, – отозвался Матвей, не глядя на неё.
– Так он что, правда не с тобой был?
Акулов покачал головой.
– Да я вот с женой поцапался и ушёл в тайгу… Думал, грибов поищу.
– Какие ж сейчас грибы? – удивилась Надежда.
– Ну как? Строчки-сморчки же, самый их сезон. Закрутился я с ними, на болотину какую-то забрёл… Чудом поутру выбрался.
– Ну дела-а, – протянула она. – Куда ж Борис-то деваться мог? Ушёл с бутылкой из дому – я и подумала, что к тебе.
– Ну мало ли, если…
