Он посмотрел на нее — нет, мимо, его взгляд скользнул мимо без проблеска узнавания, прежде чем вернуться к ее лицу. Он нахмурил брови и поправил воротник куртки.
— Ноэль. Я не узнал тебя.
Она не знала, как назвать его. «Сэр» было для нее уважением, которого он больше не заслуживал, а никак иначе она к отцу никогда не обращалась. Ей никогда не разрешали.
Значит, никакого приветствия. Расправив плечи, она уставилась прямо в его лицо. Только сжатые на тряпке пальцы выдавали ее страх.
— Я не ожидала увидеть тебя здесь.
— Я давно тебя искал.
Не очень усиленно, очевидно.
— Я здесь с того самого дня, как меня изгнали.
Он сжал челюсти.
— Я не знал, где находится это «здесь».
— Ладно. — Об этом не стоило спорить, поэтому она сменила тему. — Почему тебе не все равно?
Вопрос, казалось, застал его врасплох.
— Потому что я здесь, чтобы отвезти тебя домой. Твоя мать и я… мы хотим, чтобы ты вернулась домой.
Это было так неожиданно, так невозможно, что Ноэль потеряла дар речи и только смотрела на него. Он смотрел в ответ: совершенная картина вежливого удивления — и даже здесь, в трущобах Сектора, он играл на публику.
Гнев пустил корни, и она впервые в жизни дала ему голос.
— Почему? Я потеряла репутацию. Восстановить ее нельзя. Ты не найдешь в Эдеме человека, который согласился бы жениться на мне.
Он отвел взгляд.
— Твое гражданство будет восстановлено, и ты снова сможешь жить в Эдеме. Разве этого недостаточно?
Ответ, который не был ответом.
— Почему?
Эдвин — Ноэль уже почти не могла думать о нем как о своем отце — издал отвратительный звук.
— К чему вопросы, Ноэль? Какова альтернатива? Ты не можешь здесь оставаться.
Больше всего на свете ей хотелось сорваться, засмеяться и указать ему на его поведение, но это был порыв ребенка, а не женщины.
— Я могу остаться здесь, — сказала она, стараясь говорить как можно ровнее. — И намерена это сделать.
Он протянул руку, и один из охранников вложил в нее коммуникатор.
— Даже если я скажу, что мистер О’Кейн связался со мной по поводу твоего присутствия здесь?
— Он бы не стал, — сказала Ноэль, не подумав, но прежде чем звук стих, слова осели пеплом на ее языке. Вчерашнее чувство вины вернулось, и она поняла, что была права. Пули предназначались ей. Ее отец знал это, Даллас знал это…
Джаспер знал.
Он никогда не придет ее искать. Возможно, он не хотел прощаться.
— Это послужило бы на благо каждого. — Голос Эдвина смягчился. — Возвращайся домой, Ноэль. Твоя мать скучает по тебе.
Домой. Пустая комната с безделушками, роскошью и бесконечным досугом. Горячий душ и ванны, которые никогда не охлаждались, независимо от того, как долго вы сидели в них. Мягкое освещение. Простыни, которые меняли каждое утро молчаливые слуги.
Нет прикосновениям. Нет чувствам. Никакой боли, никакого удовольствия, только анестезия безопасности.
Ее губы уже онемели.
— Дай посмотреть, — прошептала она. — Дай посмотреть, что он написал.
Эдвин передал ей планшет, и она посмотрела на белый экран с черным шрифтом.
«Я готов обсудить условия».
Слова могут означать что угодно. Что Даллас хочет, чтобы она ушла, что он готов обменять ее ради безопасности Лекс. И он бы так и сделал, если бы дело дошло до этого — Ноэль ни на секунду не усомнилась в этом, — но Лекс никогда бы его не простила. Она бы не согласилась отправить Ноэль в город.
Конечно, эти слова могут означать что угодно. Может, она слишком много сомневалась. Теперь она носила его татуировку, а это означало верность с его и с ее стороны.
А Эдвин всегда говорил неправду.
Снова вернув лицу невозмутимость, Ноэль отдала коммуникатор обратно.
— Обо мне ничего не говорится.
Не став спорить, он кивнул.
— Я знал, что тебя это не убедил. Ты хотя бы подумаешь об этом?
— О возвращении? — Она бросила полотенце на ближайший стол и широко развела руки, демонстрируя черные татуировки на запястьях и предплечьях. — Я О’Кейн, чернила и все такое, и мне здесь нравится. Что ты можешь мне предложить?
— Безопасность, — немедленно сказал он. — В тебя больше не будут стрелять. В тебя и в… — он снова обратился к коммуникатору. — Джаспер МакКрей?
Страх скрутил ее внутренности, от его взгляда кровь застыла в жилах. Он знал. Она не должна была удивляться — правая рука Далласа О’Кейна и дочь Эдвина Каннингэма были хорошим поводом для сплетен по обе стороны Стены — но Ноэль все еще чувствовала себя незащищенной, как будто он отбросил ее тщательно надетую броню, чтобы найти самое слабое место.
— Ты хладнокровный ублюдок, — сказала она, ее руки дрожали, и казаться совсем невозмутимой не вышло. Ноэль сунула их в карманы, чтобы спрятать, и повысила голос. — Уходи.
— Ноэль…
— Иди же.
Дверь открылась, и Зан просунул голову внутрь.
— Все в порядке, Ноэль?
— Все в порядке, — сказала она, не отрывая взгляда от отца. Она не позволит ему увидеть свою дрожь. — Он как раз собирается уходить.
Она не позволит увидеть свой страх.
— Ладно, — Зан толкнул дверь до упора, нарочно наткнувшись на одного из телохранителей. — Извини, приятель.
Ее отец все еще наблюдал за ней, и все, чего хотела Ноэль, это избавиться от него.
