Воздух вокруг наполняется морской свежестью. Капли касаются кожи, мелкой моросью покрывают ладони, держащие скрипку.
Медленно открываю глаза.
Кругом, до самого горизонта бесконечности, покуда хватает глаз, падают серые хлопья, неторопливо кружащиеся в неподвижном воздухе.
Точно снег, невесомые хлопья опускаются вокруг, покрывая твердь океана под ногами плотным покрывалом.
Мир замер, время остановилось, замерев вместе с моей мелодией. Волны вокруг неподвижны, я стою в них, на них, не намочив подошв черных ботинок.
Скрипка исчезает, чтобы вернуться, когда я захочу этого.
Поднимаю раскрытую ладонь, наблюдая, как хлопья оседают на светлой коже. Сжимаю кулак, разжимаю пальцы, смотрю на испачканную серым ладонь.
Пепел.
Лес теснится к высокому берегу над протекающей внизу шумной рекой, не обнаруживая ни малейших следов человеческого присутствия. Кажется, вокруг лишь низкорослые черничные кусты, полотном стелющаяся трава и деревья, ветвистыми кронами попирающие небо.
— Здесь жутковато, правда? — произносит Тео, дотрагиваясь ладонью до старой коры высокой ели. Оглядывается, ищет глазами мой взгляд, смотрит нерешительно, быстро улыбаясь. Стекла очков ловят солнечные блики, слабо проникающие сквозь густой зеленый навес.
— Жутковато? — переспрашиваю, пожимая плечами. Неторопливо ступаю по мху, проседающему под подошвами тяжелых ботинок, перешагиваю узловатый корень, торчащий из земли. — Нет, не думаю.
Тео постукивает пальцами по коре, спешит за мной, слышу ее дыхание за своими плечами.
— Зачем ты привел меня сюда? — спрашивает робко. Не удивляюсь, потому что рядом со мной она всегда скована, опутанная цепями неуверенности.
— Увидишь сама, — отвечаю, двигаясь вперед. Деревья редеют, а затем и вовсе исчезают. Останавливаюсь на краю голого, лишенного растительности уступа. Порыв ветра бьет в грудь, поднимает полы распахнутого плаща.
Тео замирает в полушаге позади, за моим плечом. Обрыв, уходящий из-под самых ног вертикально вниз, заставляет ее сделать судорожный, резкий вздох.
Не смотрю на нее, но чувствую, как кружится ее голова. Ощущение одиночества и собственной ничтожности одолевают Тео в мгновение ока, едва взор ее падает на бескрайние холмы далеко внизу и речку, искрящуюся синей лентой, уходящую за горизонт.
— Так страшно, — тихо говорит Тео, — один шаг, и…
— Сделай его, и ничего не случится, — легкий ветерок треплет мои волосы, медные пряди скользят вдоль лица, короткие, кончиками едва достигающие ворота черного плаща. Не гладкие и длинные, спускающиеся до поясницы, какие я привык видеть в видениях прошлого.
— Ты с ума сошел? — нервный смешок срывается с губ Тео, не вижу ее, но знаю, что карие глаза не отрываются от меня. — Дурацкая шутка.
— Я не шучу, — медленно поворачиваюсь к Тео, встречая ее изумленный, растерянный взгляд из-под отбрасывающих блики на солнце очков. Протягиваю ей руку открытой ладонью вверх. — Не бойся.
Недоверие и крупицы неискоренимого страха читаются на юном лице. Тео отступает от меня на шаг, мотает головой, неровно улыбаясь.
— Прекрати. Что ты такое говоришь?
Опускаю руку. Смотрю долгим взглядом на замершую девушку, испытывая что-то невыразимое, заполнившее грудь налетевшим, ласковым ветром.
Бархатистая, одолевшая меня теплота обволакивает сердце.
Тео словно видит что-то в моем лице, потому что плечи ее расслабляются, она наклоняет голову и тихо смеется над своими страхами.
— Оставь свои безумные затеи на потом, — широкая улыбка как солнце на ее лице, — лучше скажи, как твое имя? Как мне называть тебя?
— Как твое имя? Назови его, доверься мне, — шепчет светловолосая девушка, кончиками пальцев касаясь моих губ. Ведет от одного уголка рта до другого, играется, мягко, но настойчиво проникая сквозь приоткрытые губы. Втягиваю ее палец в рот, ласкаю языком, не отрывая взгляда от светлых голубых глаз.
— Называй меня любым именем, — отвечаю, наблюдая промелькнувшее разочарование в карих глазах.
И все же улыбка не покидает лицо Тео.
— Здесь очень красиво, — говорит она, а ветер играет в ее волосах, — просто волшебно.
К тому моменту, когда Тео возвращается из университета, отец ее уже порядком пьян и едва держится на ногах. Мутные глаза стараются смотреть прямо, нехороший огонек слабо теплится в самой глубине темных радужек, таких же, как у дочери.
Замечаю каждую деталь, каждый тонкий штрих, наблюдая со стороны, оставаясь незримым зрителем.
По крайней мере, для крупного мужчины с одутловатым, покрасневшим от чрезмерной выпивки лицом.
— Явилась, — хрипит отец Тео, приподнимаясь со старого, продавленного кресла. — Ты должна была прийти два часа назад.
Шатающейся, неряшливой походкой отец проходит через захламленную, пыльную гостиную — его собственное прибежище, куда Тео старается не заходить без лишней необходимости. Мерцает яркими картинками глянцевых шоу древний телевизор. Звук приглушен — выпив, отец Тео подолгу сидит в своем кресле, пустым взглядом уставившись в экран. Не смотрит, не слушает, окунувшись в смятые, не несущие смысла пьяные мысли.
