В «свободном плавании» у нас, похоже, иначе все: будет дана воля всем страстям. И вот уже результат: не успели отплыть – терпим бедствие! А еще хотим в Ладогу плыть!.. Ну не все, положим, хотят. Хочет Никита. Безумие чистой воды – к Ладоге, самому чистому водоему, это особенно относится. Но насчет Ладоги мы еще поглядим. Пока что бьемся перед первым мостом, раскинувшимся между Казанским собором и Домом книги, всю ширину Невского он занимает. Фактически под Невским проспектом должны мы пролезть. Проход длинный, а главное – узкий, никак не попасть, все время промахиваемся, колотимся о гранит. Сверху нависают, продолжением стенки канала, плоские шероховатые колонны Казанского собора. Сколько раз тут пешком пробегал. А вот на катере – посложнее будет. Впихнулись-таки в тоннель, но тут же завязли. Под шикарным Невским в грязи застрять и тут и провести отпуск? Только на большой скорости трубу эту можно пролететь, а мы сунулись вяло и еле назад из-под моста вылезли, по локоть и по колено в грязи. Хорошее начало! Может, пока не поздно, вернуться домой, склеить вазы, отрихтовать их, дождаться жен?
Но запах болота, который мы вытащили из-под моста сюда, нас больше волновал, чем все прочее.
– Ничего! По-другому пойдем! – Никита рявкнул. – Врубаемся!
Ткнул в кнопку пускателя, дизель затарахтел, винт перелопатил грязную воду, поднялись хлопотливые пузыри. Никита за штурвал ухватился – и мы развернулись по красивой дуге. Иначе пойдем. Слава богу, у нас в любую сторону можно плыть и прибыть именно туда, куда хочешь. Меня лично влекло местечко неподалеку отсюда: мыс у слияния канала Грибоедова с Мойкой. Какое-то сельское место – травяной скат к реке, не покрытый гранитом. Лежат, блаженствуют босые люди, которым не надо уже спешить. Там мы и проведем наш отпуск. Там мы нашу независимость и отстоим. Поплывем упоительными изгибами Грибоедова канала, круг почета по нашему городу совершим – глядишь, Никита и успокоится, расхочет в Ладоге погибать. Лучше мы будем прелести лета здесь вкушать.
Плавно изогнутая ограда Финансово-экономического института, зарешеченные арки проплывали слева. Эхо мотора, чуть отставая, летело позади. Я снял кеды, лег на носу, облокотившись на покатую рубку, подбоченясь. Мое официальное звание на борту – зам по наслаждениям! Считай, приступил.
Мы прошли под Банковским мостом с золотокрылыми львами по четырем углам. Цепи, которые они зажали в зубах, держали мост.
Под ним стук нашего дизеля стал чуть громче, но ненадолго. Мы снова выплыли на простор. Слева пошло здание общежития Финэка… четные этажи там женские. Мы, кажется, бывали там… в прошлой жизни. Прочь, прочь!
Природа! Чистота! Только лишь это интересует нас! Гордым караваном плыли вытаявшие изо льда бутылки, иногда стукаясь, словно приветствуя друг друга после долгой разлуки. Некоторым не повезло – стояли в сонных заводях, в гранитных углах, в сморщенной бурой пенке. Одна бутылка попала в переплет – из-за застрявшей ветки образовался водоворот, бутылку засасывало, потом она ошалело выпрыгивала, сияя чистотой, и ее снова засасывало по кругу. Пусть! Спасать ее мы не стали: буйство природы нам больше по душе. Последняя призрачная льдина вдруг отпаялась от шершавой стенки и встала поперек. Наш ледокол раздавил ее с легким хрустом. Все же мы выплыли и плывем – как бы жизнь ни вязала нас! Никита, сияя, стоял за штурвалом, кудри его трепал ветерок. Мы с ним раздухарились уже, несли нашу обычную ахинею: я называл его Король Джон Некрасивый Первый, он меня – Мерзкий Хью.
– Ну что, Мерзкий Хью? Доволен?
– А то!
На гранитных ступеньках, ведущих к воде, время от времени мы замечали студенток, как бы прилежно готовящихся к сессии.
– Надо брать! – говорили мы деловито.
Но плыли мимо. Нынче больше история города волнует нас! Мы вплывали в мещанскую, ремесленную часть. Трехэтажные пыльные домики с кургузыми колоннами, трогательные и жалкие в их наивных попытках походить на дворцы. Здесь становится грустно – а это так хорошо!
Ампирный домик с острым «скворечником» наверху, с круглым чердачным окошком, ржавым балкончиком на фасаде. Над низкой сырой аркой – полуисчезнувший символ ушедшей эпохи: «Осоавиахим». Мало уже кто сейчас расшифрует это заклинание. Звезда, с тремя уже концами (два уже отвалились), под ней скрещены винтовка и пропеллер, и вьется каменная лента с буквами: «Крепи обо… ну С… Р».
А рядом – свежепокрашеный розовый домик-пряник с узорчатой белой глазурью у окон. И, кстати, загадочный: не видно никаких дверей.
Как приятна эта дополнительная жизнь, которой мы раньше не замечали! Вдруг подаренная нам просто так, ни за что! Могли бы ее и не увидеть, если бы не поплыли сюда! Мы и своей-то жизни порой не замечаем. А так, с воды, все идет перед нами не спеша.
Облезлое вычурное барокко на углу забитой грузовиками Гороховой. Каменный мост с тяжелой сводчатой аркой. Заточение под ним казалось долгим… Уф! Вылезли наконец!
Ограда канала, состоящая из сцепленных чугунных «нулей», по широкому полукругу уходит влево, даря нашему плаванию какую-то особую лихость!
