— Ну, не шкипер же… — Костыль погладил баранку ласковым кошачьим движением ловеласа, легко вспоминающего разные встреченные обводы, выпуклости и мягкости. — Шкипер сам должен уметь вести судно.
— А ты, значит, шкипер?
— Я — старпом. Шкипер изволит дрыхнуть. Хотя… может, и шкипер. Капитан, мать его, Флинт. И меня боятся отсель и досюдова. И любят, пусть и не все. Как ни странно, в основном любят бабы.
— Эй, Флинт… — сонно пробормотала Уколова.
— Ась?
— Не заткнешься, стану Сильвером. А его боялся сам Флинт.
— Молчу, моя королева. Уважаемые пассажиры, правила нашей транспортной компании вам знакомы. В связи с вынужденной пересадкой из комфортного железнодорожного экспресса в помесь мотоблока и труповозки с приклеенными пластиковыми лыжами, прошу всех пристегнуть ремни безопасности. Маршрутный боевой пепелац «Маньяково — Мертвонадеждинск» отправляется…
— Краснобай, краснобай… балабол ты, — буркнула старлей. — Дай ты поспать, изверг!
— Яволь, даме гауптман. И не спорь со мной, женщина! Твоё гауптманство у тебя на лице написано и скоро случится на погонах. Поехали-с…
Азамат не заметил, как «буханка» потихоньку набрала ход. Водителем Костыль оказался от Всевышнего, чего уж. Оглянуться не успел, а стенки оврага уже мелькают, ускоряются в беге, сливаются в белые полосы. И все это — мягко и убаюкивающе.
Когда они вылетели на открытый оперативный простор, Азамат тоже почти не заметил. Вот только катились в кишке, вырезанной в самой себе землей и… р-р-р-а-аз… лишь белое и посверкивающее, все в мягкой зелени пополам с жидким серебром луны. «Буханка», встав на ровно слежавшийся твердый снег, благодарно заурчала и побежала совсем ходко.
— По полям, по дола-а-а-ам, сёдня здесь, завтра та-а-ам…
Костыль мурлыкал под нос, сидя уверенно и даже красиво. Одна рука — на рулевом, вторая — на рычаге. Неуловимые движения, и машина катится и катится, переезжая почти незаметные на скорости кочки. Даже лучше, чем по трассе.
— Почему ты, типа, анархист? — поинтересовался Азамат. — И что оно для тебя?
— Ну… — Костыль усмехнулся, неуловимо достав откуда-то чудом целую самокрутку. — Да не журись, братишка, это просто табак. С Кинеля. Драгоценность моя. Говорят, раньше в ходу были сигары, натурально, скрученные из целого табачного листа. Знаешь, какие выше котировались?
Азамат пожал плечами.
— Свернутые на шоколадных, роскошно-тугих бедрах мулаток. Сладкие от солнца Кубы и их пряного пота. Эй, старлей, твои бедра круче, не переживай. Я ж твой рыцарь, в хвост его и в гриву, Айвенго. Шаришь?
Азамат усмехнулся. Шарит, хотя вроде и спит. Вот человек, а? Скотина и подонок, а смог даже на нее как-то особо подействовать.
— Шарит, — констатировал Костыль, — пусть притворяется, что спит. Это, мой друг башкир, животный магнетизм. И никак иначе. Врожденная харизма и обаяние.
Где-то на своей койке вздохнула Даша.
— А чего вздыхает просто Дарья?
— Не трогай ее, — посоветовал Азамат, — ее к нам привел наемник. Сдается мне, ты на него сильно смахиваешь.
— Не он на меня?
— Он старше.
— Кто такой?
— Морхольд.
— А… ну, каждому свое. Тебе прям интересно, почему я анархист и на кой оно мне?
— Не типа анархист?
— Не, самый, дружок, настоящий бессистемный анархист. Борюсь, как могу, за свободу людскую, настоящую и в головах. Неизвестно, что хуже, кстати. Несвобода с цепью на шее или клетка, запирающая мозги.
И ведь не поспоришь.
— Воля, Азамат, просто так не дается. Вот ты сам — человек вроде бы вольный, верно? Или нет? Чем тебя купил офицер этот? Старлей-то, понятно, баба служивая… извини, моя королева, женщина, конечно. Или все же девушка? А?
Уколова ответила бормотанием и сочным всхлипом, повернувшись на бок.
— Красиво спит.
Азамат не ответил. Костылю, судя по всему, накипело потрепаться. Пусть трепется.
— Знавал одну бабенку. Клевая, блондинка натуральная… Натуральная, представляешь? Проверял много раз, хотя в первый не понравилось, пришлось керосин искать и выводить всяких непрошеных гостей. Но красивая, стервоза, аж жуть. Волосы длинные, густые, жопа сдобная, как пышка… как две пышки. Грудь, как два кочана, крепких таких, упругих, прям укусить хочется.
— Сало в рюкзаке, — проинформировала Уколова. — И потише.
— Ох, женщины… Да она не такая, как ты, старлей. Ты — как хороший охотничий нож. Она — как кухонный. Спит, что ль?
— Ты про анархизм мне рассказывал.
— А? Да! Но сперва — про красиво спать.
— Трави. Только негромко.
— Да как скажешь. Вот эта мазель спала ужасно. Булькала, похрапывала, как мерин Соловейчика, а мерин Соловейчика, скажу я тебе, храпел, как неисправный глушак на бибике, как забитая фановая труба в сортире. И…
— Я не знаю, что такое фановая труба.
— Не завидую, чесслово. Лопухом всю жизнь-то подтираться несладко. Короче, храпела она ужасно, стонала, как будто ей кишки выпускают, зубами скрипела и даже попердывала.
— А анархизм здесь при чем?
— В ее случае очень даже при чем. Тупо работала, чем могла. А могла она всем своим телом, и весьма даже. Только почему так? Ей никто больше ничего бы не доверил? Верно, после такого мало кто отнесется как к человеку.
