Тварь оскалилась, растянув чернеющий рот в ухмылке. Облизалась, неуловимо перетекая вбок.
Дах!
Пуля почти коснулась лица. Время тянулось смолой.
Дах!
Почти прижалась к жирной грязи, пропустив свистнувшую смерть над собой.
Дах!
Смазалась неуловимой тенью, тянувшейся к нему.
Дах!
Прыгнула, невозможно, с ходу, кувыркнувшись, вбок, опершись на ладонь.
Дах!
Крутанула сальто в полете, перелетая над Костылем.
Дах!
Ухмылку испортил шрам от коснувшейся стальной осы, испортил и не остановил.
Дах!
…
Дах!
Последняя ушла в небо из почти выдранного вместе с пальцами ТТшника.
Рукопашной не вышло. Пальцы, длинные стальные пальцы, охватили шею полностью, хрустнули острыми твердыми ногтями на затылке. Костыля дернуло, подняло, сдавило. Он хрипнул, уставившись в черные зеркала глаз бледной сволочи.
Болтал ногами, пытаясь хотя бы лягнуть, бил по руке, бил, бил…
…Мама, как красно вокруг. Как стучат барабаны. Мама…
Смотри, ворона. И с двумя головами. На крыше. Смотри, мама, пока я еще вижу…
Это я, Игорь, мама, скоро буду с тобой, мама…
Когда ворона, прыгающая на коньке крыши, каркнула, взорвавшись хлюпающим комком перьев, кишок и крови, Уколова онемела. Липко ударило по лицу, а она все смотрела на хрипящего Костыля, висящего в метре над землей.
Пуля попала, куда надо. Только Азамата там не оказалось.
СКС щелкнул в ответ. Мягко чавкнуло, СВТ ударила, сливая свой выстрел с последним Азамата. Один — один. Со лба, горячая и мешающая, в левый глаз потекла кровь.
Не вовремя.
Луна, беззвучно хохоча мертвым оскалом, катилась по своим делам. Мертвенное серебро блестело на топорике и ноже. Азамат бежал вперед.
Голубовато отсвечивали два парных кривых клинка, несшихся навстречу. Переливались бликами выпуклые линзы и металл вокруг них, заплывший шрамами.
Крепкий, чуть выше Пули, обманчиво медленный, медвежье косолапил, хитро заходя сбоку.
Они сшиблись посередке, между колодцем и замерзшим домом. Сбоку полыхало, разгораясь все сильнее, несло бензином и мясом. Где-то орали заживо сгорающие люди.
Это нормально. Это Беда и люди, решившие убивать друг друга до последнего конца.
Никакой надежды. Никакой судьбы. Смерть забирала оставшихся. Жатва продолжалась. Посреди зимы и под холодными звездами. Насмерть, каждый за свое.
Проигрывать он начал почти сразу. Снайпер умел не только стрелять.
Выпад, выпад, обман, горячее по руке, нож держать крепче, отбить топориком. Подставить обух, принять острое стальное жало, ударить в колено, промахнулся, отпрыгнуть, снова ножом, горячее по шее, тварь, на, еще раз топором, а, больно, на, получи, сволочь…
Круговерть. Хрип. Блеск хохочущей луны. Кровь повсюду. Своя и чужая.
Выпад, финт, отбить, еще раз, больно, как же больно…
Топорик ударил в бедро. Был бы топор, нахер нога в сторону… лезвие дошло до кости, хрустко стукнуло, застряло.
Ответный выпад пришелся в горло, рукоятью, вбивая кадык.
Азамат отлетел, холодея внутри, хватал воздух.
Стрелок развернулся, наплевав на топорик в ноге. Добавил в бедро, онемевшее, пинком. Нагнулся, взмахнув лунным когтем в руке.
Башка с линзами лопнула перезревшей тыквой, разлетелась клочьями и осколками.
Азамат успел обернуться, заметить белый катящийся крест на черном, подняться.
Вокруг горла скользнула холодная змея, сдавила, потянула, грохнула на мерзлые ребра земли, поволокла, утянула в темноту.
Костыль взвизгнул, втягивая воздух. Пальцы разжались. Он грохнулся, отполз, смотрел, еще не веря в жизнь.
Бледная тварь беззвучно разевала пасть, заходилась немым криком.
Из плечей, рук, бедер, вдруг, вспухнув лопнувшей кожей, блестели граненые наконечники. Туго звенели натянутые тросы. Эту сволочь, стреножив, почти растягивали-четвертовали здоровяки в черном, плотные, коренастые. Тянули на себя ружья для подводной охоты, заставляли существо рвать само себя, пригибали, ставя на колени.
— Какой знатный улов нам достался, братья…
Рокочущий добродушный бас донесся из-за спины. Звонко стучали чьи-то подкованные сапоги. Не, не сапоги. Армейские ботинки с аккуратно заправленными черными брюками. Черная мантия поверх тулупа, белые косые катящиеся кресты. Поверх теплой вязаной шапочки — накинутый капюшон с белой вязью. Борода и внимательные глаза.
— О, какие интересные путники встретились вместе с дьявольскими детьми.
Он остановился рядом, покосился на шеврон Костыля.
— Анархист, что ли?
Костыль осклабился.
— Он самый. Что-то против?
Верзила пожал плечами, постучал по ладони дубиной, внахлест обмотанной кожаными ремнями.
— Не нравитесь вы мне. Как и красные.
— А белые?
Тот криво улыбнулся. Посмотрел на дом, откуда радостно гомонили что-то двое выживших деревенских.
— Спалите грешников, братья. Развели тут нечисть одними мыслями, призвали грех на нашу землю.
Костыль промолчал. Зыркнул на Уколову с Дашей, стоявших рядом с тремя «братьями», вооруженными вполне себе семьдесят четвертыми АК.
Бледная тварь все еще сопротивлялась, рвалась куда-то.
— Да угомони ты ее, Аскольд! — пробасил здоровяк. — Не мучь скотинку. Пригодится еще.
Костыль сплюнул, растирая шею.
— А самому — не с руки? Дубинку жалеешь?
