— Ой, и вышибу тебе зубы, паскуда… — мечтательно процедил здоровяк, не торопясь открывать, стуча прутьями под дубинкой. — За слова-то такие. Вон, глянь-ка туда.
Дубинка недвусмысленно указала на заднюю стену. Смотреть не стоило. Все увидели механизмы раньше всего остального. Дыбу. Кресло с ремнями. Стол с такими же, широкими и крепкими, кожаными путами.
— Я балдею с вашего края извращенцев и любителей этаких милых непотребств, чесслово, — сплюнул Костыль, — что ни сельцо, то людоеды, что ни деревенька, то костоломы-любители, что ни городок, так половые маньяки и садисты. Скучно вам тут, как погляжу.
— Потрынди мне здесь, балабол, — усмехнулся сторож, — потрынди.
— Не балабол, мил-человек, — усмехнулся сивый, — а краснобай. Сечешь фишку?
— Хм… Хош, тебе щас всеку?
— Ну, ты или всеки, или не звезди просто так, браток, ага? И, да, жира в тебе, аки в борове. Может, тебя и почикали в детстве, с того таким и вырос, жирным и трусливым. Баб ты, гляжу, мастак палкой охаживать. Я б такую кралю если б какой палкой и пользовал, то точно не деревянной. Чо сиськами трясешь, пузо?
Даша смотрела на Костыля с испуганным удивлением. Женя — понимающе и выжидательно. Со связанными за спиной руками? Что-то шептало про опасность Костыля даже связанным полностью и прикрученным вон к тому самому креслу. Да и вообще, так-то, это что-то прямо орало: посадите его так, посадите, он вам и тогда болт покажет, хохоча и матерясь.
Азамат, спрятавшийся в себе, не реагировал. Никак и вообще.
Сторож, фыркнув лошадью, ломанулся к клетке сивого.
Скрипнула дверь.
Ключ остановился в замке. Здоровяк, колыхнув и впрямь изрядными чревом с телесами, оглянулся испуганно. Как мальчишка, застуканный за кражей сушеных яблок из зимней кладовки.
— Эт-то что тут творится, Налимушка? — поинтересовался давешний бородач, скинувший теплое и красующийся новой черной хламидой. — Ты, никак, за старое принялся, аспид? Ах ты, анчутка непотребный, бес тебе в ребро, кто ж те разрешал, а?
Сторож вытянулся, заметно подрагивая вторым подбородком.
— Ну-ка, дружок, накажись… — ласково посоветовал бородатый. — Живо, те говорю.
Дубинка дрогнула, жахнула хозяйской рукой хозяина по черепушке, жидко-жалко покрытой реденькой лужайкой вокруг блестящей плеши. Еще раз, еще.
— Ну, будет, вижу, уяснил ошибку. Чего ж ты, падла, без меня решил гостей наших раньше времени уродовать да мордовать, скажи-ка на милость?
— Обзываются…
— Да ты что? — бородатый повернулся к пленникам и нахмурился. — Правда?
— А то… — Костыль сплюнул. — Чего не подраконить такого-то кабана? Один хрен, заняться больше нечем. Картишек не прихватил, борода? Я б перекинулся. Не желаешь?
— Экий ты звездун, как погляжу, — хмыкнул тот. — Ну-ну… поговорить хочется? Эт ты правильно, недолго осталось. Побалакай чутка, покуда можешь.
— Вот спасибо, добрая душа, удружил, век тебя не забуду. Так чего насчет партии в вист? Бридж? Покер, а? Мамой клянусь, обдеру тебя, как липку, терять-то мне, гляжу, нечего.
Азамат шевельнулся, покосился на них. Отвернулся.
— О, башкирин-то переживает. Чо, головастый, по дружку ревешь белугой, как посмотрю. Проняло, хех…
— Почему? — Уколова уставилась горящими глазами. — Почему ты такая мразь? Что тебе сделали?
Бородач удивился, спрятал пятерню в смоляном густющем венике, поскребся. Кивнул сторожу, так и порскнувшему за массивным табуретом. Дождался, грузно скрипнул мебелью, хитро подмигнул Даше, кошачье расправив усы. Протянул руку, тут же цапнувшую откуда-то взявшийся рог, окованный серебром. Забулькало, пахнуло солодом и хмелем.
Громила отпил, вытер пену, улыбнулся. Доброй улыбкой самого сильного пацана на деревне, плевать хотевшего на мелкого, заработавшего от него леща и ревущего при всех.
— Как звать, красавица?
— О, моя королева, я ж говорил… — Костыль хекнул, радостно и открыто блеснул зубами. — А вы мне не верили. Даже такой дремучий питекантроп оценил всю вашу прелесть, радующую взгляд.
— Вот ты балабол, а? — чернобородый отпил, покачал почти налысо бритой башкой с гребнем от лба и до затылка. — Так и заливаешься… страшно, небось, душа непутевая?
— Да не страшней, чем обычно. Краснобай, дядя, краснобай. Звездобол Балалайкин — это не ко мне.
— Угу, эт понял. Давайте, что ль, знакомиться, голь перекатная.
— А давай, — Костыль сплюнул, зло и как-то безнадежно. — Я вот Люто-Сквернослов, там вон молчит Чингачгук, вождь делаваров, а это леди Смерть-всем-шикарными-бедрами-вокруг-ребер. А, да! Вон там у нас просто Дарья, кою надо отпустить. От всей души советую.
— Ох, и горазд ты, колоброд, гнать, право слово. Ты затыкаешься когда-нито?
— Ага. Когда в сортире сижу и с красивой бабой.
— Прям только вот так? А когда жрешь или с некрасивой?
— Некрасивой приходится стихи рассказывать, похабные. Чтобы смеялась и не так страшновато было. А жрут, дяденька, свиньи. А я ем.
— Ну да… — бородач аж качнул головой, до того нравилось ему, видать. — Вот ты мне зубы заговариваешь-то, чуть не забыл, чего хотел. Налим!
Сторож, спрятавшийся в своем уголке, вырос, как из-под земли.
