Азамат понял. Двадцать минут — для расправы над тремя-четырьмя вооруженными мужиками или женщинами, опытными, мало чего боящимися. И еще успеть сотворить из них мясную выставку для глаз менее храбрых горожан и путешественников. Всего двадцать минут.
— Никакой стрельбы?
— Да. Никаких гильз, ничего вообще.
Плохо. Явно не люди.
— Что насчет составов?
— Вагонов.
Азамат кивнул. Вагонов так вагонов.
— Вагоны, две штуки. Пассажирский и грузовой. В грузовом везли свинок, двух лошадок и партию рабов. Сколько голов рабов находилось внутри товарняка, не сказали.
— То же самое?
— Почти. Только икебана оказалась куда круче, сами понимаете. Учитывая количество подручного материала…
Уколова кхекнула, ничего не сказав. Азамат не отложил топора. Мясо, оно и есть мясо. Только мертвое. Сволочь, разве же так можно с…
— Намного круче, — Даша откинулась назад резко, с силой. Пальцы, вцепившиеся в столик, побелели. Хотя лицо стало куда бледнее. Восковым, прозрачным, до видимых сосудов. Глаза налились темным, девчонка всхлипнула, вцепилась в старлея и Азамата, и, неуловимо, вокруг и внутри всех вдруг…
…жарко полыхал вагон. Пламя трещало пожираемыми досками. Локомотив, оставив лишь копоть, трусливо удирал у горизонта. Не сам локомотив, конечно, но…
Свиные и людские головы пирамидой. Сиреневые веселые пятачки и удивленные до ужаса и кричащие лица. Вороны, клюющие глаза. Жирно чавкающая земля пропиталась кровью на метр, не меньше. Кобылы и свиньи лежали полукругом, вскрытые, развернутые сизо-ало-багровыми цветами. Блестели змеи кишок, растянутые кольцом и сходившиеся к центру семиконечной звездой.
По ее углам, прикрученные внутренностями к арматуринам, обвисшие тела. Первые двое — мужчина с бородой и женщина с ребенком, свисающим из нее на стынущей пуповине. Руки переплетены между собой вырезанными по живому сухожилиями. Отец и Мать.
Из шеи следующего торчит головка кувалды. Рукоять вбита по нее прямо в разодранную плоть. Буквы, вырезанные острым на груди, не оставляют сомнений. Кузнец.
Совсем молоденькая девчонка осталась нетронутой. Её не резали по остреньким грудкам. Писали, макая палец в чернила, взятые у соседа, оставив ей вековечную целомудренность. Дева.
Свиная голова у соседа. Обрезав уши, сумасшедший скульптор вбил сверху старенький стальной шлем. Боевым поясом по животу — снятые с охранников ножи, граната и выпирающие по бокам из разрезов магазины с «пятеркой». Воин.
Предпоследнего он почти пожалел… Предпоследнюю. Седые волосы старухи окрасились в красное из вспоротого горла.
Оставшегося чудовище не пощадило. Белое вперемешку с красным, лохмотья кожи и выломанные ребра. И голова, смотревшая на собственные лопатки. Длинные волосы свешивались вниз грязной тряпкой. Неведомый…
— Я боюсь… — Даша вернулась назад разом. Посмотрела на Азамата. — Очень боюсь.
Уколова прижала к себе заплакавшую и снова закрывшуюся девочку.
Костыль удивленно крякнул, глядя на мизансцену.
— Чё это было? Вы минуты полторы пялились перед собой и пускали слюни. Вы точно в Черкассах заразу не подхватили?
Азамат покачал головой. Сила Даши пугала непредсказуемостью. Увиденное страшило неумолимостью и безумием.
— Она может такое, что тебе и не снилось. Вот и все.
— Ясно. То есть теперь ты должен меня убить для сохранения тайны?
Азамату очень хотелось спросить, бывает ли сивый серьезным. Прямо очень.
— А стоит?
