— Не-а-а… — Костыль постучал пальцем по шеврону. — Свобода, брат, — не просто слова. Мне она без надобности. Ваша просто Дарья ни хрена не проста, это ясно после дома Ба. Там же много людей погибло. А просто Дарья явно ухайдакала саму Ба. Мутант?
Уколова кивнула. Даша покосилась на Костыля. Бледная, потная, казавшаяся маленькой-маленькой. Черт-те что, а не поход.
Саблезуб, заснувший было в ногах Азамата, мягко скакнул к Дарье. Положил головищу той на колени, заурчал, игриво наподдал лапой по тонкой ладошке.
Умница, друг.
Азамат кивнул в ответ. Да, мутант. И что?
— Ты снова говоришь вслух, — посетовал Костыль, — думал, это у тебя от усталости. Да ничего, мне все равно. Свобода, землячок, — это рай. А в рай надо идти своими ногами. С чужой помощью спускаются в ад. А я такому не пособник.
— Ни фига себе, — удивилась Уколова, — ты прямо самобытный философ с религиозным уклоном.
— Чего только в жизни не встретишь, о чем только не передумаешь.
Азамат хмыкнул. Убрал топорик и решил проверить обрез. Патронов у него с гулькин нос, но все же. А спорить о вечном ему совершенно не хотелось. Саблезуб, намурлыкав Даше спокойное состояние, решил подобраться ближе к другу, угнездив огромную башку на коленях. Ложись, друг, урчи. Мягкий, родной, теплый…
— То есть, как понимаю, — Уколова усмехнулась, недоверчиво и чуть грустно, — смерти ты, борец с любыми видами угнетения человека, включая здравый смысл, не боишься?
— Боюсь. Но, красотуля, уверен в нескольких вещах, и в смерти в том числе.
— В смысле?
— Знаю, какая она будет.
Даша несколько раз моргнула. Уставилась на сивого.
— Интересно про мою смерть?… — Костыль скривил рот, пыхтя самокруткой. — Хм… Моя смерть будет разной. Сожрут волки в степи, еще живому выгрызут требуху и будут раздирать печень, пока мне придется харкать кровью и орать. Повесят селяне, застукав с дочкой старосты, буду мотаться, сипеть-хрипеть и ссаться на себя, потому как хрена они умеют правильный узел вязать. Выпустят в колени по заряду картечи и бросят посреди леса за уведенных коней, придется ползти или лежать, глядя, как гангрена сожрет по самые яйца, и только тогда сдохнуть. Перережет горло поселковая шлюха из-за ревности к своей подружке, которой подарю сережки. Да мало ли…
Сивый жилистый убивец хмыкнул, затянувшись, и вдруг стал серьезным.
— Точно знаю две вещи… Первое, мои неожиданные попутчики, несомненный факт: в своей постели коньки не откину. А второе…
— Ну? — лениво поинтересовалась Уколова, не обращая внимания на взгляд Костыля, постоянно прохаживающийся по ее расстегнутой почти до пупка рубахе. — Не томи, сердечный друг.
— Моя смерть придет ко мне сама. И будет прям как надо. Бледная, типа, обязательно с косой… до самой задницы… И, что куда важнее, непременно с клевыми сиськами.
Уколова вздохнула. Но не застегнулась. Жарко, чего уж.
— Вы готовы, дамы и Азамат? — поинтересовался Костыль. — Тогда расплатитесь за еду патронами, что выдал, и учтите, что у вас их не останется. Магазин сохраните, будем в Бугуруслане придумывать все остальное. Как нам найти, куда этот милый пластиковый рожок воткнуть и чем наполнить.
Точно. Азамат выглянул в узкую щель между стеклом и фанерой. Смеркалось. Пора выбираться и постараться доехать до следующей точки их экспедиции.
Вечерний поезд пыхтел у перрона. Платформа спереди, локомотив, обвязанный разномастным железом и сеткой, открытый наполовину вагон, увешанный мешками с песком и драными матрацами, набитыми сухой травой. И второй, грузовой, усиленный капотами бывших легковушек и песком между ними и бортами. Не транспорт, а мечта.
— Так… — Костыль остановился, недоверчиво шупая живот. — Дождитесь-ка меня вон у тех добрых мужчин с моей бывшей двустволкой, висящей на плече старшего. А я быстренько… До клозета и обратно.
Азамат покачал головой. Нашел, когда медвежьей болезнью страдать.
Ждали недолго, сивый прискакал через пяток минут, скалясь чересчур уж довольно.
— Не стоит рассказывать нам о причинах твоего хорошего настроения, — попросила Уколова, — очень сильно прошу.
— С чего бы мне такую интимность вам доверять, — поинтересовался совершенно неприлично развеселившийся Костыль, — это ж всего на пару градусов ниже моих мыслей о твоих, милая, достоинствах, и мыслей, посещающих грязную распутную голову при одном взгляде на твой уютный за…
— А в морду? — поинтересовалась старлей, правда, лениво и явно устало.
— Да как скажешь, потом можно и в морду. Давно хотел спросить, Евгения… Да все стеснялся.
— Ну?
— Если нам с тобой останется, совершенно точно, жить не более пяти минут, могу ли рассчитывать на дьявольски горячее и, несомненно, прекраснейшее сплетение наших яростно любящих друг друга плотски тел?
— Может, тебе еще и татуировку на лопатке показать, встав раком перед этим?
— А возможно?
— Фигушки. Но про пять минут — подумаю.
— Чудесно.
